Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 20)

Представьте себе, как я удивилась, когда мое творчество стало отвечать на этот новый, куда более доброжелательный посыл. Теперь, когда я больше не критиковала и не осуждала себя, моя проза, как мне казалось, немного «расслабилась» и выправилась. Если Бог действительно писал моими руками, то у него оказался куда более легкий и понятный стиль, чем у меня. Менее заумная и эгоистичная, моя новая проза стала более приятной. Даже мне самой она нравилась.

– Есть на свете такая вещь, которая называется «черновик», – заметили мне как-то мои творческие наставники. – Попробуй просто изливать свои мысли на бумагу. Поправить их можно и попозже – если понадобится, конечно.

Я откровенно сомневалась, что у меня получится писать вот так просто. Разве мне не положено переживать за свои тексты? Разве писательство не должно забирать у меня все, что есть? И если так не происходит, то настоящее ли это творчество?

На удивление, страницы накапливались и, кажется, получались вполне согласованными, даже имели ни на что не похожий стиль. Мне стала нравиться моя трехстраничная «квота».

– Пожалуйста, дай мне еще несколько минут, – просила я Доменику, когда она начинала капризничать, недовольная, что на нее не обращают внимания, – и мне действительно хватало всего несколько минут. Тексты вылетали из-под клавиш печатной машинки с умопомрачительной скоростью. Я по-прежнему трудилась над сценарием фильма под названием «Занятия», и диалоги со сценами словно кто-то нашептывал мне на ухо. Герои будто болтали со мной. Я не столько придумывала, сколько подслушивала. Я не столько прикидывала, что бы еще добавить, сколько перечитывала готовое, ища, от чего можно отказаться.

Все важнее становилось ощущение, что меня ведут в каком-то определенном направлении. Я будто падала в некий колодец, на дне которого меня ждал источник творчества, текущий там по собственной воле; то, к чему я подключалась как к уже существующему, а не создавала сама. Креативность – это то, что существует всегда, это константа, с сожалением поняла я теперь. Раньше я выбирала для своего вдохновения очень ненадежный источник – собственное эго и писала, опираясь на него. В то же время поток идей всегда струится рядом, доступный каждому и готовый помочь любому. Я просто была слишком чувствительна к самой себе, слишком эгоистична, чтобы позволить себе воспользоваться этим потоком. Теперь мое мировоззрение менялось, и благодаря трезвости это происходило молниеносно. Творческие способности, как я теперь понимала, – совершенно обычная вещь, а не свойство избранных сверхлюдей, за которое их все должны превозносить. Наконец в голове у меня появилась и мысль, что, возможно, Великому Творцу нравится то, что выходит из-под моего пера.

Вместо того чтобы начинать каждый свой рабочий (то есть творческий) день со страха, что у меня ничего не получится, я стала предвкушать его наступление. То был процесс открытия для себя чего-то совершенно нового. Я с любопытством ждала: а что же дальше? Постепенно я перестала воспринимать себя как «автора» – теперь я скорее считала себя кем-то вроде проводника. Обнаружилось, что я пишу лучше, когда сознание свободно от эгоизма, тянется к новому и воспринимает мир вокруг с любопытством.

Бывали дни, когда я жульничала и писала больше трех страниц: «У меня же так хорошо получается, я просто не могу остановиться!» Едва это случалось, как мое самолюбие вновь поднимало голову, «гордясь» тем, чего «мне» удалось «достичь». Я испытывала отчетливый дискомфорт, когда осознавала, что своими действиями разбудила собственное эго. Тогда-то мне и стала ясна мудрость и разумность маленькой скромной дневной нормы, не требующей от человека никаких «подвигов».

Когда меня настигал соблазн с головой уйти в работу, наставники предупреждали: «Усилие без насилия». Поначалу я воспринимала их слова лишь как скучную избитую истину. Думала, мне пытаются сказать что-то вроде «О, полегче, дорогая». Мое самолюбие терпеть не могло эту фразу – «Усилие без насилия». Моему эго еще нужна была работа на износ, жизненная драма, творчество до изнеможения.

Очень быстро, даже слишком быстро, я уяснила, что работа на износ влечет за собой равную по силе обратную реакцию. Можно было впахивать весь день – а на следующее утро проснуться совсем «исчерпанной» и «пустой». Вместо стабильного ровного творчества получались всплески. Мое творчество, резко скакнув вперед, столь же резко тормозило, и так каждый раз.

«Усилие без насилия, – снова услышала я, но на этот раз последовало небольшое объяснение: – Без насилия – значит в удовольствие, не в ущерб себе. Если ты готова двигаться по этому пути „медленно“, то рано или поздно поймешь, что это вовсе не медленно, и поразишься, как быстро будут копиться готовые страницы. Три страницы в день – это девяносто страниц в месяц. Это очень объемный текст».

«Попробуй превратить эту привычку в неотменяемую, в действующую всегда и везде, – посоветовали мне. – Установи нерушимое правило, что в день ты пишешь три страницы».

На этом и порешили. Отныне я писала по три страницы в день – невероятно быстро и с невероятной легкостью.

«Никакого толка из этого не выйдет», – ворчало мое самолюбие. Но вскоре я обратила внимание: между тем, как трудно далось мне творчество, и качеством написанного нет практически никакой связи.

– Я не писатель. Я генератор текстов, – жаловалась я наставникам.

– Ты же пишешь, разве нет?

– Да, пишу.

– И неплохо получается вроде?

– Кажется, неплохо.

– Ну, тогда кому какое дело, писатель ты или генератор текстов?

– О-о.

Работая методом «усилие без насилия», я закончила сценарий за три месяца – первые три месяца трезвости. Удивительно, но читался он легко и все исправления, необходимые для того, чтобы перейти от черновика к рабочей версии, были ясно видны.

– Как ты умудряешься писать с маленьким ребенком под боком? – спрашивали меня.

– Ой, да я просто быстро пишу, – смеялась я – но вовсе не шутила. Обуздав собственное эго, я стала писать быстрее – настолько быстрее, что это стали замечать.

– Вот бы и мне писать столько же, сколько ты, – признался коллега-писатель. В то время он закончил свой первый роман и никак не мог приступить к следующему. – Я хочу написать еще книгу, и не одну, но чувствую, что не готов.

– Не готов?

– Ну, ты же понимаешь. Нет настроения. И вообще, это такая трудная работа…

– А что если я скажу, что писать можно очень легко? – спросила я. – Тебе было бы интересно?

– Ну разумеется.

– Интересно настолько, чтобы решиться на маленький эксперимент?

– Конечно. Думаю, да.

Я рассказала впавшему в уныние коллеге про ежедневную «норму» в три страницы и посоветовала повесить над письменным столом небольшую записку про «качество» и «количество». Меня выслушали со сдержанным скептицизмом.

– И ты именно так и пишешь все последнее время?

– Именно так и пишу.

– И предполагается, что я должен позволить кому-то – или чему-то – творить через меня?

– Суть ты верно уловил.

– А если не сработает?

– Ну, попытка не пытка. Вдруг этому «чему-то» понравится писать твоей рукой?

Я опасалась, что, когда назову «что-то» Богом, для моего знакомого это будет слишком. Вдруг он сочтет записку у письменного стола фальшивой, наигранной? Но я недооценила его стремление вернуться к творчеству. Он покорно украсил свой стол надписью «Великий Творец, я позабочусь о количестве. А ты – о качестве». Потом мой приятель занялся книгой. Поначалу это были крупные листы бумаги, исписанные от руки, затем он переключился на записные книжки с пестрыми обложками. Как и я, коллега быстро обнаружил, что ежедневную «норму» он выполняет просто с космической скоростью. Как и я, он понял, что, если увлечься и писать больше трех страниц, это плохо отражается на творчестве. Следуя моему примеру, он неукоснительно соблюдал принцип «усилие без насилия».

– Слушай, страницы и правда копятся ужасно быстро, – делился он со мной.

– Даже не сомневаюсь. Я очень рада!

Примерно в это же время мне позвонила моя сестра Либби, прекрасная художница. Она тоже заметила мою невероятную продуктивность, а еще обратила внимание, что я перестала сетовать на свою писательскую судьбу.

– Хотела бы я рисовать так же легко, как ты пишешь! – жаловалась она.

– Может, и сможешь. Как насчет попробовать один эксперимент?

– Можно попробовать.

– Он немножко примитивный и надуманный.

– Ну, примитивный или нет, с тобой же это сработало.

– То есть ты хочешь попробовать?

– Да. Да, я хочу.

Услышав ответ, я раскрыла сестре основной принцип: что есть некое высшее существо, Творец, который работает «через» нас как художников в широком смысле слова, если мы сами отходим в сторону и позволяем ему это сделать.

– Ты в самом деле повесила над столом эту табличку о качестве и количестве? – удивилась сестра.

– В самом деле.

– Если все сработает, это будет таким облегчением для меня!

– Ну так попробуй.

– Хорошо.

Итак, сестра повесила на видное место напоминание, что отныне за эстетику ее картин отвечает Бог. Избавившись от постоянного самоанализа и самоосуждения, Либби стала рисовать намного свободней. Скорость ее работы росла, а с ней росла и уверенность в себе. Сестра то и дело ловила себя на мысли: «Если для Господа это достаточно красиво, то для меня и подавно». Больше она не критиковала себя за каждый мазок и не стремилась все перерисовать. Ее картины, казалось, жили своей жизнью, они будто наслаждались обретенной свободой. Портреты стали менее постановочными и более естественными. Либби начала включать в свои картины детали, которые ранее безжалостно редактировались и изгонялись. Она почти и не заметила, как ее карьера пошла в гору. Когда наконец сестра сообщила мне об этом, я невольно подумала: «Значит, все-таки есть что-то в этой идее с Богом».