Джулия Кэмерон – Взять хотя бы меня (страница 10)

«Таксиста» снимали долгим, жарким манхэттенским летом. Когда работа над фильмом закончилась, перед нами с Мартином замаячило неминуемое расставание. Ему нужно было ехать в Европу на кинофестиваль, а мне – возвращаться к жизни в Вашингтоне, от которой я когда-то так внезапно отказалась.

– А поехали со мной, – вдруг предложил Мартин.

Но у меня не было ни паспорта, ни билетов, и времени решить эти проблемы до отъезда тоже практически не оставалось. На фотографии для документов, которую я сделала перед поездкой, моя прическа напоминает воронье гнездо. Больше всего я там похожа на террориста. Что ж, бешеная влюбленность спокойствию точно не способствует.

Сначала мы полетели в Шотландию, на Эдинбургский кинофестиваль. После роскоши, окружавшей нас в отеле St. Regis, эдинбургская гостиница казалась верхом скромности: белые стены, белое покрывало и ощущение, что чистота аж скрипит на зубах. Впрочем, девственно белоснежная кровать быстро была пущена нами в дело. Великолепные фильмы Мартина тоже встречали у публики возбужденно-восторженный прием. По-прежнему держа в голове его «досье», я мысленно поставила пометку – написать, что он не только американский режиссер, но и личность мирового масштаба.

Эдинбург – небольшой мрачный городок, каждая улочка которого дышит историей. Официальные обеды нам устраивали в темных шотландских замках. На кинопоказы мы пробирались узкими средневековыми переулками. В одном из них, крошечном и кривом, Мартин как-то завел меня в тесный магазинчик и купил мне килт, бархатный жакет и шелковую блузку в шотландскую клетку моих «семейных» цветов, цветов клана Кэмерон из Лохила.

Но на этот раз наше время действительно заканчивалось, и в преддверии разлуки мы просто цепенели от горя. Напоследок мы с Мартином отправились поездом в Лондон, где забронировали люкс в отеле Cadogan. Комнаты в номере оказались большими, просторными, с высокими потолками. Ванные были искусно отделаны плиткой. Одно из моих любимых воспоминаний той поры – как я путешествовала на руках у Мартина, уткнувшись лицом ему в шею, до огромной ванны. «За этого мужчину я выйду замуж», – вновь и вновь говорила я себе.

Как бы там ни было, нам все-таки пришлось расстаться. Мартин застрял в Лондоне, решая деловые вопросы. Я улетела в Штаты, где меня встретили с экземпляром очередного номера Playboy. «Гвоздем» выпуска была статья о Мартине Скорсезе, написанная одним из моих коллег. Материал открывался описанием люкса Сесила Битона… моим описанием люкса Сесила Битона! С ужасом я вчитывалась в текст. Это был плагиат!

Я позвонила коллеге. Спросила:

– Как ты вообще мог?

– Ну, я подумал… учитывая обстоятельства…

– Какие обстоятельства?

– Ну, то, что вы со Скорсезе, типа, встречаетесь, нет?

– Но это не значит, что можно воровать мой текст!

Он засмеялся.

– Отчего же? Как раз и можно.

Я осознала, что коллега прав. Сказать тут больше было нечего. Я не могла одновременно развивать отношения с Мартином и строить блестящую карьеру. Выбор был сделан еще в тот момент, когда я впервые увидела Скорсезе, и сейчас просто аукался мне.

Как всегда в моменты растерянности и непонимания, что делать, я позвонила маме. Рассказала, что случилось: как мою работу украли и опубликовали под чужим именем. И как коллега-соперник объяснил мне, что поступил со мной честно.

– Ты ведь и в самом деле не сможешь усидеть на двух стульях, не так ли? – спросила мама.

– Ну помоги! Ты же должна мне сочувствовать!

– Я тебе сочувствую. Но ты же сама говорила, что собираешься за этого человека замуж. Вряд ли ты можешь писать о нем объективно.

– Не надо мне нотации читать.

– Так как дела?

– Ты о чем? Дела идут, – еще не хватало мне снова выслушивать мамины намеки на «подержанный товар».

– Мартин остался в Лондоне?

– Мартин остался в Лондоне, но он вернется в Лос-Анджелес, и я собираюсь там к нему присоединиться. Он наверняка пришлет за мной.

– А ты не хочешь ненадолго заглянуть домой?

– Мама… Я же сказала, он пришлет за мной.

– Ну разумеется, дорогая. Просто подумала, что ты могла бы побыть дома, раз уж все равно будешь ждать.

Моя мама умела одновременно быть и доброй, и удивительно проницательной. Ей хотелось «подстелить мне соломки», натянуть страховочную сетку, хоть я и утверждала, что не нуждаюсь в такой заботе. Но мамино приглашение оказалось очень заманчивым. Насколько лучше быть дома, с родными, чем торчать в одиночестве в вашингтонской квартире, мучительно ожидая телефонного звонка!

– Наверное, я могла бы ненадолго заехать, – вздохнула я.

– Вот и славно.

– Но только пока он не позвонит.

– Конечно, милая. Пока он не позвонит.

Так я и вернулась в Либертивилль, штат Иллинойс, в большой желтый особняк посреди рощи. Ужасно не хотелось признаваться себе, что я лично, собственными руками пустила под откос свое журналистское будущее, умудрившись закрутить роман с героем статьи. Вместо того чтобы оплакивать руины собственной карьеры, я пыталась сконцентрироваться на мечтах и планах. Ведь я же встретила мужчину, за которого выйду замуж? Значит, теперь остается только ждать его звонка.

Вытащив из подвала пишущую машинку, я вновь начала сочинять рассказы. Я пыталась забыться в хитросплетениях сюжета, но реальная жизнь все время вторгалась в воображаемую. Что, если мама права и Мартин действительно посчитал меня «бракованной»? Пожалуй, настолько драматичный сюжетный поворот я не смогла бы выдумать ни в одной из своих новелл. Прошел день – телефон молчал. Потом еще один день, и еще. К тому времени я уже плохо спала и почти не ела. Пыталась напомнить себе, какими настоящими были наши отношения, – но память подводила, подсовывая размытые, призрачные картинки.

– Вспомни, какой уверенной ты тогда себя чувствовала, – приказывала я себе. – На это и рассчитывай.

Видя мои терзания, мама еще сильнее начинала меня жалеть.

– Может, попробуешь снова писать? – порой спрашивала она.

– Попробую. Думаю, получится.

– Я дам знать, если тебе позвонят.

– Спасибо, мам. Не переживай, он позвонит.

Минуло десять с лишним дней, когда Мартин наконец позвонил. Он скучал по мне. Извинялся, что дела так надолго его задержали, зато теперь шумиха улеглась. Когда я могу прилететь к нему? Через двадцать четыре часа я уже была на пути в Лос-Анджелес. Мартин встретил меня в аэропорту, в своих неизменных синих джинсах и черной футболке, за рулем темно-красного «Лотус-Илан». Машина походила на туфлю-переросток. С трудом запихнув в нее весь мой багаж, мы поехали по холмам «домой», под льющиеся из динамиков звуки «Зигги Стардаст» Дэвида Боуи.

«Домом» оказался особняк в испанском стиле, приютившийся на Малхолланд-драйв; оттуда открывался вид на долину Сан-Фернандо. К дому прилагались маленькая симпатичная лужайка перед окнами и аккуратный, ухоженный задний двор. Двери в особняке оказались стеклянными, раздвижными: ощущение, что живешь прямо среди кактусов. На первом этаже – огромная гостиная, столовая, комната отдыха и кухня с устроенным прямо за ней кинозалом. На втором – три большие спальни. Стены и потолок в главной спальне были вручную расписаны в цвета заката: их оттенки точь-в-точь совпадали с теми, что появлялись на экране в фильме «Алиса здесь больше не живет». Особняк мне понравился. Хотелось только добавить розарий перед окнами и яркие цветные клумбы по периметру двора.

«Таксиста» снимали в Нью-Йорке, но монтаж и остальной постпродакшн делали в Бербанке. По утрам Мартин вскакивал и уезжал на студию, где и пропадал в монтажной почти весь день. Я оставалась дома и писала, глядя на долину, раскинувшуюся за стеклянными дверьми. Своей машины у меня не было, а у Мартина, кроме «лотуса», в гараже стоял только винтажный «корвет», довольно сложный в управлении. Ездить на нем я опасалась и поэтому, по сути, оказалась взаперти. Мне больше ничего не оставалось делать, кроме как писать.

«Джулия, тебе нужно время, чтобы привыкнуть», – успокаивала я себя, но притерпеться к долгим дням в пустом доме что-то никак не получалось. Кроме всего прочего, мне пришлось столкнуться с тем, чего я никак не ожидала. Мартину не нравилось, когда я встречалась со старыми приятелями – многие из которых были мужчинами. Так уж сложилось, что в Лос-Анджелесе у меня было не очень много друзей, а среди тех, кто имелся, в основном оказались писатели и журналисты, бывшие коллеги по Rolling Stone – почти сплошь плохие мальчики, признаю. Обедая с кем-то из этой компании, я неизменно позволяла себе выпить. Мартина это не устраивало. Его беспокоило мое беспечное отношение к алкоголю. Когда мы еще жили в Нью-Йорке, он пытался ограничивать меня, позволяя выпить только один бокал вина за ужином. Вскоре я поняла, что только дразню себя этим: после одного-единственного бокала всегда хотелось еще и еще. Порой я выпивала украдкой – приходила ужинать раньше Мартина и успевала быстро опустошить бокал-другой, прежде чем появлялся Скорсезе и можно было заказать себе «официальный» напиток.

Мне было стыдно за собственное лукавство, и одновременно я бунтовала против установленных «квот». Один бокал белого вина – это просто мизер; да и, в конце концов, кто такой этот Мартин, чтобы указывать мне, пить или не пить? Когда мы познакомились, я уже выпивала. Тогда никто бы не назвал меня алкоголичкой, но позже Мартин как-то признался: посмотрев «Острие бритвы», он всерьез испугался за меня – из-за того, что я очень много пью. Для героини того фильма выпивка оказалась смертельной. Я же по-прежнему воспринимала алкоголь как нечто совершенно нормальное, как часть писательской жизни. Я курила, я пила, я ругалась. Все это было частью моего образа «крутой девчонки». Лилиан Хеллман пила. Дороти Паркер тоже. Да, господи, немного алкоголя еще никому не вредило… но то «немного», а я уже давно перешагнула эту черту.