Джулия Хиберлин – Ночь тебя найдет (страница 58)

Похоже, я ослышалась.

– Что?

– Похититель Лиззи. Маркус Соломон. В тот день он прокрался в собственный дом и увез Лиззи на арендованной машине.

Несомненно, это вымысел.

– Этого не может быть.

Я должна была почувствовать, разве нет?

– Теперь, когда его поймали, Маркус не затыкается. Теперь он адвокат, которого приковали наручниками к больничной койке, отказывающийся от защиты. Маркус узнал, что Лиззи не его биологическая дочь, спустя несколько месяцев после того, как они с Никки купили особняк. У него были проблемы с плоскостопием, и врач обнаружил врожденный дефект хромосом, то есть Маркус был бесплоден. Он решил ничего не говорить Никки.

Мой затуманенный мозг переваривает услышанное.

– Он навещает Никки в тюрьме каждый вторник, – говорю я. – Он всегда был на ее стороне. Один из немногих.

– И наслаждался контролем, впервые в жизни. Никки без конца ему изменяла. С тех пор как родилась Лиззи, она периодически намекала, что хочет развода и будет бороться за полную опеку. Будучи специалистом по семейному праву, Маркус прекрасно понимал, что, не являясь биологическим отцом, он никогда не получит опеку над Лиззи. Поэтому он задумал отомстить. Нанял адвоката по тайным усыновлениям, своего приятеля по юридической школе в Оклахоме, и тот показал ему фотографию семейства, которое согласилось удочерить Лиззи, не задавая лишних вопросов.

Я трясу головой:

– Он дежурил в особняке, ждал, что Лиззи вернется. И при этом понимал, что ждать бессмысленно. Как же так?

– Ломал комедию? Хотел сам себя наказать? Мы нашли в его телефоне номер твоей матери. Пьяным он исповедовался перед ней, как перед священником, и уверяет, что все ей рассказал. Включая точное местонахождение Лиззи, вплоть до улицы, на которой она жила. Маркус годами следил за Лиззи. Однажды даже посетил школьный концерт, на котором она выступала.

– Они играла Одри в «Магазинчике ужасов»[44].

Я даже слышу, как она выкрикивает: «Внезапно, Сеймур!»

– Что?

– Да ерунда. – Просто еще одно маленькое, бесполезное знание. Еще одна «О» или «Э» в моей голове. – Но у Маркуса было алиби, – настаиваю я. – Я прочла об этом в деле.

– Все верно, – говорит Майк. – Мы облажались. Детективы, которые расследовали это дело, нашли трех свидетелей. И отец, и сестра Маркуса подтвердили, что он был рядом с ними у смертного одра его матери. То же самое заявила медсестра. Отец умер. У медсестры зависимость от азартных игр. Сестра отказывается с нами разговаривать.

Он вскакивает.

– Ты не спросила про Брандо. Я хочу, чтобы ты выдвинула обвинение. Он тебя подставил.

– Нет, – поправляю я его. – Я сама себя подставила.

Я ищу глазами больничный браслет Шелби. Кто-то снял его, заменив на другой, с моим именем. Впервые я четко вижу ее будущее. У нее седые волосы, и она качает на качелях внучку.

– Я хочу, чтобы ты подумала об этом, когда твои глаза перестанут щуриться от боли. – Майк поднимает стул и аккуратно ставит в угол. – Я ухожу. У двери дежурит полицейский. Газетчики как с цепи сорвались. В прессу просочилось, что Бубба Ганз – отец Лиззи. Ты не могла бы такое сочинить.

Майк вынимает из заднего кармана конверт:

– Шарп просил тебе передать.

Он кладет конверт на столик рядом со стаканом апельсинового сока, запечатанного фольгой.

– Не знаю, что между вами двумя происходит, – говорит Майк, – и не уверен, что хочу знать. Только будь с ним осторожна. Он отличный полицейский. Но себе на уме. Бридж как-то назвала его «бутилированной бурей». Точное описание. Женщинам такое нравится. Надеюсь, ты не из их числа.

Ревность? Предупреждение? Если тебе есть что сказать, скажи. Хочешь спасти меня, так спаси.

Не последовать ли мне тому же совету? Признать, что Синяя лошадь – не спортивный автомобиль? Что это зверь куда более расчетливый, настойчивый и смертоносный, чем какой-то кусок металла? И что Майку ни в коем случае нельзя терять бдительность.

Майк уже почти у двери. У меня ощущение, будто голова забита цементом.

Я с трудом могу ее повернуть. И даже когда это мне удается, слова не хотят выговариваться.

Как, почему, что, когда – машинальные вопросы, которые задаст коп об убийце, о Синей лошади. Но я не сумею ответить ни на один из них.

Я откидываюсь на спину, дверь со щелчком закрывается. Протягиваю руку к конверту, вскрываю его.

Поздравительная открытка от «Холлмарк». На лицевой стороне Снупи обнимает Чарли Брауна. Внутри надпись: «Выздоравливай поскорее!»

Внизу Шарп что-то накорябал.

Мы еще с этим не покончили.

Еще ниже он небрежно обвел лассо свое имя.

Я не уверена, сердечко это или петля.

Глава 43

Сплю и просыпаюсь. Сплю и просыпаюсь. Опухоль размером с ягоду в моем мозгу изучается неврологами и сложными медицинскими приборами, словно бесценный сверкающий сапфир. Еще они наблюдают за сотрясением мозга и трещиной в моем черепе, однако с меньшим увлечением. Несколько дней в больнице выливаются в неделю. Я – «интересный случай».

От Марка никаких вестей. И от Шарпа. И от Синей лошади.

Однако, стоит мне закрыть глаза, девушка с браслетом тут как тут, теребит браслет, настаивает, что теперь ее очередь.

Каждое утро Бридж в образе идеальной старшей сестры появляется в моей палате, чтобы поочередно читать мне вслух «Великолепные руины» – выбор месяца ее книжного клуба – и «Сговор остолопов»[45], потому что эта книга неизменно заставляет меня смеяться. Бридж подарила мне новый телефон, но по нему можно только звонить.

Она отвлекает мое внимание от «Твиттера» и теленовостей, отклоняет запросы СМИ, отвергает любые предложения случайных людей и законных представителей бизнеса, желающих получить консультацию экстрасенса, которая раскрыла дело Лиззи Соломон. Насколько в охоте за Лиззи меня вела интуиция? Насколько это напоминало линии, соединяющие звезды в созвездие?

Обсерватория заказала громадный букет из звездчатых георгинов и лилий, который стоит на окне, заслоняя мне ночное небо. Моя начальница прислала сообщение, в котором просит меня ни о чем не беспокоиться. Это непросто. Вселенная не будет терпеливо дожидаться моего возращения. Свет древней цивилизации начинает выскальзывать из моих ладоней. Я это чувствую. Возможно, мне придется ждать пять, десять, двадцать лет или целую вечность, чтобы он снова мне подмигнул.

Взгляд скользит по приставному столику, заваленному благодарственными письмами сотен поклонников Лиззи, которые верят, что именно я ее спасла.

Мне хочется сказать им, что я не спасала Лиззи, просто помогла в поисках правды. А слово «правда» означает конец всему – неверный термин, имеющий в спектре все оттенки серого.

Только на третий день Элис убеждает полицейского впустить ее.

Девочка осторожно присаживается на край кровати и оценивающе меня разглядывает.

– Ты выглядишь не так ужасно, как пишут. Я пришла поблагодарить тебя, что не стала с ними говорить. И за то, что рисковала ради меня жизнью. Детектив рассказал мне, что ты сделала. Тот, в классных ботинках.

– Тебе незачем меня благодарить, Элис. Как твои дела?

Элис разглаживает складки на моем одеяле, чтобы занять руки. Совсем как Бридж.

– Знаешь, моя мать и сестра перестали между собой разговаривать. Отец нанял адвоката, который берет пятьсот долларов в час, чтобы бороться с Никки Соломон за опеку в суде. Бубба Ганз отрицает, что я его дочь, называет ДНК культом вуду, говорит, что моя семья охотится за его деньгами и что весь свет должен благодарить Бога за то, что он раскрутил это дело и в итоге оно оказалось раскрытым. Моя сестра – кстати, ее зовут Джойс, а не Жуа – устроила мне тайный звонок с Никки. Как дочь я ей сочувствую, но Никки – это нечто. Боюсь, когда закончится судебная волокита и ее выпустят, она будет звонить мне по десять раз на дню. А еще я боюсь, что она предъявит на меня права.

Ее пальцы перебираются с одеяла на запястье, нащупывая сплетенный из ниточек браслет, которого там больше нет. Надеюсь, он покоится на дне гостиничной корзины для мусора.

– Кому понравится быть так называемой дочерью Маркуса Соломона? Я все время думаю про библейского царя Соломона. Как он испытывал тех двух женщин, что поссорились из-за ребенка, и предложил им разрубить ребенка? Именно это сделал Маркус. Разрубил меня напополам.

Она с трудом сдерживает слезы.

– Но есть и хорошая новость, – шепчет она. – Я познакомилась с бабушкой. Мамой Никки. Она говорит, что не была идеальной матерью. Но бабушка она замечательная. Испекла печенье и принесла мне в гостиницу. Хочет научить меня вязать. Сказала, что я красивая, как только меня увидела, и я поверила ей, как не верила никому. Говорит, Никки запретила навещать ее в тюрьме, поэтому каждую неделю она молилась за нас у моей могилы на кладбище. Странно звучит. У моей могилы.

Я похоронила там прядь своих волос. И металлический полумесяц.

– Я видела твою бабушку на кладбище в день твоего рождения, – подтверждаю я. – Возможно, эта банальность – не то, что ты хотела бы услышать прямо сейчас, но моя мама всегда говорила, что не следует искать смысла во всем плохом, что с нами случается, но все плохое, что с нами случается, требует осмысления. Хотелось бы верить, что это так.

Элис разглядывает ровные пики и спады на моем сердечном мониторе.

– Надеюсь, у меня получится. Но моя мама, та, что меня удочерила, и которая, как я думала, никогда мне не солжет, вовсе не считает себя виноватой. Оправдывает все, что случилось. Они с папой сказали, что удочерение было немного… немного сомнительным, но что меня им послал сам Бог, потому что у мамы было подряд шесть выкидышей, к тому же их уверили, что с ребенком плохо обращаются. Когда они меня забирали, моя голова была обрита налысо. Теперь я знаю: это сделали, чтобы никто меня не узнал. Адвокаты пытаются устроить сделку о признании родителями вины, чтобы их не посадили за использование подозрительных каналов при удочерении. Я думаю, они действительно понятия не имели, что я – это Лиззи. Вот так-то.