Джульетта Стоун – Эхо Немезиды (страница 3)
Феодора, зачинщица паники, была уже в полуобмороке, оседая в руки своего мужа, Константина. Тот, с лицом бледным, как мрамор, неуклюже пытался её успокоить, бормоча что-то бессвязное, но его глаза неотрывно смотрели вниз, на руины, где новая вспышка молнии снова высветила неподвижную фигуру. В его взгляде читался не столько ужас, сколько растерянность человека, чья самая страшная проблема вдруг разрешилась самым неожиданным образом.
Николаос, племянник, прижался к колонне, его лицо было искажено гримасой, в которой отвращение боролось с чем-то похожим на лихорадочный расчет. Он несколько раз открыл и закрыл рот, словно рыба, выброшенная на берег, будто пытался произнести не то молитву, не то вопрос о наследстве. Отец Пантелеимон, напротив, обрёл дар речи. Его тихий голос обрёл силу и зазвучал, как на проповеди, покрывая шум ветра и дождя.
– Свершилось! Кара Немезиды! Он бросил вызов богине, и она ответила! Господи, упокой душу его…
Единственными, кто сохранял видимое самообладание, были барон фон Хартман и Марина Софоклис. Немец стоял неподвижно, заложив руки за спину, его массивный силуэт вырисовывался на фоне бушующего неба, словно скала. Он не смотрел на тело. Он смотрел на лица остальных, его холодные глаза оценивали, взвешивали, искали трещины в масках. Марина же, сделав шаг к перилам, подалась вперёд, её взгляд был профессионально-цепким, взглядом археолога, для которого место трагедии было в первую очередь местом находки. Она щурилась, пытаясь разглядеть детали в обманчивом свете молний.
Алексиос стоял чуть поодаль, и его разум, натренированный на распознавание паттернов в мифах, уже работал на полную мощность. Он видел не божественное вмешательство, а идеально срежиссированную сцену.
В кармане пиджака он нащупал гладкий корпус своей перьевой ручки. В блокноте, под именем каждого гостя, Алексиос мысленно ставил вопросительный знак. Мотив был у всех. Возможность? Это предстояло выяснить.
– Мы не можем просто стоять здесь! – голос барона прозвучал резко и властно, обрывая бормотание священника. – Нужно спуститься. Подтвердить…
– Там опасно! Шторм! Камни скользкие! – запротестовал Константин, не желая отпускать жену.
– Именно поэтому должны пойти те, кто твёрдо стоит на ногах, – отрезал барон. Его взгляд остановился на мне. – Господин Алексиос? Вы кажетесь человеком здравомыслящим. Составите мне компанию?
Алексиос кивнул. Это было именно то, что нужно. Не дать сцене остыть, не дать убийце замести следы – ни физические, ни психологические.
– Я пойду с вами, – неожиданно твёрдо сказала Марина.
– Исключено, – холодно бросил барон. – Это не место для женщины.
– Это место археологических раскопок, ставшее местом преступления, – парировала она, и в её голосе зазвенела сталь. – Каждая деталь, каждый смещённый камень может иметь значение. Я не позволю дилетантам затоптать улики.
Её выпад был направлен в барона, но задел и профессора. Он посмотрел на неё по-новому. За её академической амбициозностью, которую он всегда находил отталкивающей, скрывалась настоящая страсть к своему делу. Эта страсть была почти фанатичной. Алексиос вдруг вспомнил лицо своей матери. У неё тоже была страсть – к свободе, к какой-то другой, неведомой ему жизни. Страсть, оказавшаяся сильнее любви к сыну. Женщины, ведомые страстью, были непредсказуемы и, как он давно решил, опасны. Алексиос не доверял им, но ум Марины не мог не уважать.
– Она права, – сказал он, к удивлению барона и самой Марины. – Три пары глаз лучше, чем две. Но идёмте быстрее. Дождь – наш главный враг. Он смывает следы.
Они оставили перепуганных гостей на террасе, схватили из холла пару мощных керосиновых ламп, свет которых казался хрупким и беззащитным в этой бушующей тьме, и начали спуск по скользким каменным ступеням, ведущим к руинам. Ветер рвал пламя в фонарях, дождь хлестал по лицу. Каждый шаг был риском.
Тело Анакса лежало у подножия статуи, головой на нижнем ярусе алтаря. Картина была жуткой. Он лежал на спине, руки были раскинуты, а голова… Голова была неестественно повёрнута почти под прямым углом к телу. Но не это было самым страшным. Затылок был размозжен. Тёмная кровь, смешиваясь с дождевой водой, стекала по древнему камню, заполняя трещины и вырезанные на нём символы. Это не было падение. Это не была кара разгневанной богини, поразившей его молнией. Это было убийство. Грубое, жестокое и абсолютно человеческое.
Барон присел на корточки, не боясь испачкать дорогие брюки. Его лицо было непроницаемо.
– Удар был нанесён сзади. Тяжёлым предметом. Он, вероятно, даже не видел своего убийцу.
Марина, бледная, но собранная, медленно обводила фонарём пространство вокруг тела. Её взгляд был подобен скальпелю хирурга.
– Смотрите. Здесь, у основания постамента статуи.
Она указала на место, где в мокрой земле виднелись два глубоких, смазанных следа, словно кто-то с силой упирался ногами, чтобы нанести удар или столкнуть что-то тяжёлое. И рядом, в нескольких дюймах от тела, лежал он. Артефакт. Орудие убийства.
Это был обломок фриза, кусок мрамора размером с хорошую буханку хлеба, с одной стороны грубый и неровный, с другой – хранящий следы искусной резьбы. И один его острый край был густо выпачкан в тёмной, уже сворачивающейся крови.
– Вот и всё проклятие, – тихо произнёс я.
– Его нужно забрать, – немедленно сказала Марина. – Это главная улика. И сам артефакт… по резьбе это может быть фрагмент метопы, изображающей гигантомахию.
– Мы ничего не трогаем, – возразил барон. – Нужно вызвать полицию с материка.
– Полиция прибудет завтра к вечеру, если повезёт с погодой, – вмешался Алексиос. – К тому времени дождь и ветер уничтожат всё, что ещё можно найти. Убийца среди нас, барон. Он или она сейчас наверху, на террасе, изображает скорбь. Мы не можем дать ему двенадцать часов форы. Госпожа Софоклис, вы можете обернуть этот камень так, чтобы сохранить возможные отпечатки?
Она кивнула, доставая из карманов своего строгого жакета несколько чистых носовых платков. Она действовала с аккуратностью, которая выдавала в ней настоящего профессионала. Алексиос Ксенос наблюдал за её точными, уверенными движениями. Она была полностью поглощена процессом, и в этот момент в ней не было ничего женственного в привычном понимании этого слова. Была лишь функция, интеллект, воля. И это завораживало и пугало его одновременно.
Втроём, общими усилиями, они подняли тяжёлое, обмякшее тело Анакса. Нести его вверх по скользким ступеням в темноте было настоящим испытанием. Когда они, наконец, вышли на свет террасы, неся свою страшную ношу, хор плакальщиков замолчал. Они смотрели на нас, на тело, и в их глазах был первобытный страх. Миф рухнул. Божественное возмездие обернулось банальным убийством. А значит, убийца был одним из них.
Они положили тело на большой дубовый стол в библиотеке, накрыв его простынёй, которую принесла безмолвная, как тень, Елена. И только тогда Алексиос заметил её. Она не плакала, не кричала. Она просто стояла, сжав руки, и смотрела на покрытую простынёй фигуру. Её лицо, обычно лишённое всякого выражения, было маской сдержанной, глубокой скорби. Это была не скорбь родственницы, потерявшей эксцентричного главу семьи. Это было что-то гораздо более личное.
И этот образ – тихая женщина в тёмном платье, полная скрытой, невысказанной боли – неожиданно пронзил его. Он разбудил другое воспоминание, такое же тихое и болезненное. День, когда исчезла его мать. Не было ни криков, ни ссор. Просто однажды утром её комната оказалась пуста. На кровати лежало её единственное нарядное платье – простое, из светлого ситца, которое она надевала по праздникам. Она ушла, не взяв с собой ничего, кроме тайны. Отец тогда сказал, что она уехала. Но он, семилетний мальчик, почувствовал в его словах ложь. Она не уехала. Она исчезла. И её исчезновение было таким же тихим и окончательным, как скорбь этой женщины. Глядя на экономку, он впервые за много лет снова почувствовал то детское ощущение предательства, смешанное с мучительным любопытством. Женщины уходят беззвучно, оставляя за собой неразрешимые загадки. И Елена, я был уверен, хранила свою.
– Теперь, когда тело здесь, – вновь заговорил барон, возвращая Алексиоса в реальность, – я настаиваю на порядке. До прибытия полиции никто не покидает эту виллу. Никто. Я запру главные ворота. Мы все – под подозрением.
Он был прав. Вилла превратилась в театр, где все были заперты, и одновременно в тюрьму.
Алексиос подошёл к столу в центре библиотеки. Марина аккуратно положила на него завёрнутый в платки окровавленный камень. Все взгляды были прикованы к этому свёртку.
– Отец Пантелеимон говорит о каре богов, – начал он, мой голос звучал спокойно и ровно в наступившей тишине. – Но боги, если и наносят удары, то не пользуются обломками фризов. Антонис Анакс был убит. Убит кем-то из присутствующих. Кто-то из вас последовал за ним к руинам или поджидал его там. Кто-то воспользовался его театральным представлением, чтобы нанести удар из тени.
Он обвёл взглядом их лица.
– Николаос, вы больше всех выигрываете от смерти дяди. Его коллекция теперь ваша.