Джульетта Стоун – Эхо Немезиды (страница 2)

Из-за приоткрытой двери библиотеки Алексиос услышал приглушённый, змеиный шёпот Николаоса, говорившего по телефону. Слова «оценка», «частный коллекционер» и «гарантия подлинности» проскальзывали в его речи, выдавая истинный интерес искусствоведа к сокровищам дяди. Он был не хранителем истории, а стервятником, кружащим над ней. Марина заперлась в своей комнате с ноутбуком. Алексиос был уверен: она не отдыхала. Она работала, искала брешь в броне своего конкурента, готовилась к академической битве. Барон Хартман, невозмутимый, как сфинкс, сидел на террасе, медленно протирая стёкла очков дорогим платком. Он не смотрел на живописный пейзаж. Он смотрел в сторону руин, и его пустые глаза, казалось, оценивали не культурную, а кадастровую стоимость земли.

Алексиос не пытался подслушивать. Он сидел в прохладном холле, и его блокнот лежал на коленях. Он не записывал факты, он чертил карту грядущего мифа. Каждая точка – гость – соединялась с центральной точкой, Анаксом, линиями, которые он помечал символами: F (φόβος, страх) для Феодоры, K (κέρδος, нажива) для Николаоса, E (φθόνος, зависть) для Марины. Он чувствовал, как эти абстрактные силы обретают плотность, как дом и его обитатели становятся сосудами для древней, как мир, драмы.

Ровно в три часа пополудни, когда солнце стояло в зените и раскаляло камни добела, Анакс появился в холле. Он был одет в светлые льняные брюки и рубашку, а в руке держал резную палку из оливкового дерева, которую использовал скорее как скипетр, чем как опору. Его лицо сияло воинственным триумфом.

– Время пришло! – его голос прогремел под сводами холла, не терпя возражений. – Богиня ждёт нашей скромной процессии.

Никто не осмелился отказаться. Они вышли из прохлады дома в обжигающий зной, словно приговорённые, идущие на эшафот. Анакс шёл впереди, не оборачиваясь, его широкая спина излучала непоколебимую уверенность. За ним нерешительно двинулись остальные. Алексиос намеренно занял место в самом конце, чтобы видеть всех. Это была странная процессия. Константин вёл под руку свою жену, которая смотрела себе под ноги, боясь поднять глаза. Николаос пытался завязать разговор с бароном, но тот отмалчивался, и искусствовед выглядел как назойливая муха. Марина шла одна, выпрямив спину, и её походка была жёсткой и злой. Замыкала шествие женщина в чёрном, Елена, которую, казалось, никто не замечал. Она скользила за ними, как тень, её лицо было скрыто под полями шляпы, но Алексиос чувствовал исходящую от неё ауру глубокой, застарелой скорби.

Дорога к храму была вымощена древними, стёртыми плитами. Цикады стрекотали так яростно, будто пытались заглушить слова, которые ещё не были сказаны. Алексиос смотрел на эти камни и представлял, сколько ног ступало по ним за тысячи лет – ноги жрецов, просителей, воинов, – и все они вели к одному месту. К месту суда.

Когда они вошли под сень разрушенных стен храма, сухой жар сменился давящей, неподвижной духотой. Казалось, воздух здесь был плотнее и древнее.

– Добро пожаловать в мой мир! – провозгласил Анакс, раскинув руки. Он был не просто археологом, он был режиссёром этого театра. – Мир, который выскочки вроде Марины, – он бросил ядовитый взгляд в её сторону, – пытаются отнять у меня, а торгаши вроде моего племянника, – теперь его презрение было направлено на Николаоса, – хотят распродать по кускам.

Он подвёл их к широкому, растрескавшемуся каменному блоку в центре храма.

– Это алтарь. Здесь они проливали кровь, умоляя каменную женщину о справедливости. Какая ирония! – Анакс рассмеялся.

Затем он указал своей палкой на аккуратные квадраты раскопок.

– Вот. Смотрите. Это наука, а не суеверия. Каждый сантиметр этого грунта описан и каталогизирован. Я не спешу, в отличие от некоторых, кто гонится за громкими заголовками и грантами, загрязняя исторический контекст своей жалкой амбициозностью.

Марина стиснула зубы так, что на её щеках заходили желваки, но промолчала.

Анакс повёл их дальше, вглубь руин, к самой тёмной и закрытой их части – адитону, святилищу, куда в древности могли входить лишь жрецы. Здесь было прохладнее, а свет едва пробивался сквозь завалы.

– Это сердце храма, – его голос стал ниже, приобретая театральные нотки. – И именно здесь, – он ткнул палкой в едва заметное углубление в полу, – в этом самом месте, я нашёл её. Урну.

Он выдержал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом.

– Внутри были глиняные таблички. Запечатанные. Я вскрыл их все. Это проклятия последнего верховного жреца этого храма. Он обрушивал гнев Немезиды на любого, кто посмеет осквернить это место после его смерти. Он обещал им страшную кару, цену, уплаченную кровью и душой. – Анакс усмехнулся. – Прекрасная легенда. Не более того.

– И какова рыночная стоимость такой урны, дядя? – не выдержал Николаос, его глаза алчно блеснули. – Особенно с такой… пикантной историей.

Лицо Анакса окаменело.

– Ты видишь лишь драхмы. Ты – червь, копошащийся на теле истории. Твоя душа уже продана.

– Историческая ценность – вот что имеет значение, Антонис, – вмешалась Марина, её голос звенел от сдерживаемой ярости. – И она бесценна. Именно поэтому эта урна, как и таблички, должны находиться в Национальном музее, под охраной, а не служить предметом декора на твоём камине!

– В музее?! – взревел Анакс. – Чтобы они пылились в запасниках под надзором бездарей и бюрократов? Я нашёл их! Я дал им голос! Они принадлежат мне!

Этот взрыв ярости, эта схватка жадности и профессиональной ревности обнажила нерв этого места. Алексиос почувствовал, как «эхо» усилилось. Миф обрёл своих героев и их мотивы.

Взбешённый их выпадами, Анакс развернулся и решительно зашагал к главному объекту руин – возвышающейся на постаменте безрукой и безликой статуе Немезиды. Каменная фигура, казалось, взирала на них пустотой веков.

– Вы хотите увидеть проклятие? Хотите узреть гнев богов? – прорычал он, карабкаясь на каменное основание статуи. Толпа замерла в ужасе. – Я – Антонис Анакс! Это место моё! Его тайны – мои! Его сила – моя!

Он занёс руку и с силой положил ладонь на каменное туловище богини, туда, где должно было биться её сердце.

– Если проклятие древних существует, пусть оно поразит меня! Прямо здесь! Прямо сейчас!

Его безумный, торжествующий смех ударился о камни и раскололся на сотни жутких отголосков. Священник Пантелеимон торопливо осенил себя крестным знамением, его губы шептали молитву. Елена, женщина в чёрном, издала тихий, полный боли стон, который почти никто не услышал.

Но Алексиос слышал. И в тот самый миг, когда Анакс совершал свой акт святотатства, Алексиос заметил другое. За одной из полуразрушенных колонн, в густой тени, мелькнуло быстрое движение. Кто-то или что-то было там, наблюдая. И оно исчезло прежде, чем он успел сфокусировать взгляд.

Алексиос замер, его сердце заколотилось в ином ритме. Вот оно. Hamartia. Роковая ошибка. Непомерная гордыня, бросающая вызов судьбе. Трагический герой совершил свой главный проступок. Миф требовал развязки.

Экскурсия была окончена. Никто больше не проронил ни слова. Анакс, опьянённый собственной смелостью, спустился с постамента и, не глядя ни на кого, зашагал обратно к дому. Остальные поплелись за ним, как разбитая армия. Тяжёлое, гнетущее молчание было страшнее любой ссоры.

Вернувшись в дом, гости немедленно разошлись по комнатам. Солнце начало клониться к закату, и тени на террасе вытягивались, словно костлявые пальцы. Алексиос остался снаружи, глядя, как руины медленно погружаются во мрак. Он открыл свой блокнот и рядом с точкой, обозначавшей Анакса, нарисовал древнегреческий символ гордыни – ύβρις. Затем он записал фразу на латыни: «Factum est». Свершилось. Он знал, что сцена готова, актёр сыграл свою роль, и теперь пьесе требовался финал.

Ужин прошёл в гробовом молчании. Анакс на него не явился. Слуга сообщил, что хозяин заперся в своём кабинете с бутылкой лучшего вина, чтобы «отпраздновать триумф». Ночь сгущалась. С моря начал наползать шторм, воздух стал плотным и наэлектризованным.

Около полуночи первый, оглушительный удар грома сотряс дом до самого основания. И в то же мгновение тишину разорвал пронзительный, леденящий душу крик. Это кричала Феодора.

Алексиос натянул брюки и, застегивая на ходу рубашку, выбежал из своей комнаты. Крик доносился с террасы. Все двери распахнулись, и перепуганные гости столпились у выхода наружу. Феодора стояла, вцепившись в перила, и указывала дрожащей рукой вниз, на руины. Её лицо превратилось в застывшую маску ужаса.

Новая вспышка молнии на долю секунды вырвала из темноты адскую картину. Это был живой кадр, впечатывающийся в сетчатку глаза. Там, внизу, у подножия статуи Немезиды, на том самом месте, где он бросал вызов небу, лежало тело Антониса Анакса. Даже с этого расстояния был виден неестественно вывернутый угол его головы и огромное тёмное пятно, расползающееся по древнему камню алтаря.

Богиня потребовала свою цену. И она получила её сполна.

Глава 4. Хор плакальщиков

Крик Феодоры повис в штормовом воздухе, пронзительный и тонкий, как погребальная флейта. На террасе воцарился хаос, но это был хаос приглушённый, сведенный к шёпоту и судорожным вздохам перед лицом разверзшейся драмы. Каждый из присутствующих, казалось, играл заранее отведённую ему роль в этом импровизированном хоре плакальщиков.