Джулианна Киз – Под вопросом (ЛП) (страница 70)

Келлан настоял на том, чтобы объяснять весь процесс в ходе готовки индейки, вплоть до гадких вещей: вроде удаления спрятанных внутренностей и сшивания ее частей, чтобы она не разваливалась. Я пропускаю часть с «замариновать» в основном из-за того, что не знаю, что значит маринад, и следую рецепту, который он мне прислал, смешивая панировочные сухари и нарезанные овощи с различными специями, добытыми в глубинах кладовой моей матери.

Меня немного подташнивает, когда я начиняю птицу и втираю масло под пупырчатую кожу, после чего сую все в духовку. Я угрожаю, что незамедлительно уеду домой, если птица пропадет хоть на секунду, и мои родители обещают держаться от нее подальше. Честно сказать, они выглядят немного напуганными этой несвойственной мне решимостью.

Вскоре настает время ужина. Я спускаюсь вниз, где меня знакомят с папиной подружкой Сэнди и новым бойфрендом мамы Байроном. У обоих отношения все еще на начальной стадии, слишком ранней для рождественского ужина с бывшими друг друга, если судить по напряженным выражениям на их лицах.

Впервые за долгие годы мы садимся за трапезу, в которую входит индейка, по-настоящему приготовленная в нашей духовке. Раздаются одобрительные возгласы, пока папа разделывает ее, и я испытываю легкий трепет удовлетворения, когда мы приступаем к еде и никто не достает из карманов какие-либо дополнительные продукты. Она даже более удачно получилась, чем на Благорождение.

— Так, — произносит Байрон, поглядывая на меня поверх винного бокала, — ты учишься в Бернеме, верно?

— Да.

— Моя альма-матер, — вмешивается мой отец без приглашения.

Байрон просто смотрит на него, прежде чем вернуть свое внимание ко мне.

— Какая специализация?

— Пока под вопросом.

— Я думал, ты уже на втором курсе.

— Так и есть.

Мама ободряюще улыбается.

— Нет ограничений во времени, чтобы найти свой путь, — уверяет она меня. — Когда будешь готова, сама поймешь.

Папа с Сэнди фыркают в унисон.

— Прошу прощение, Роберт, — сдержанно произносит мама. — Что-то не так?

— Не так? — спрашивает он. — Нет, Диана, ничего. С чего бы?

— Я…

— Хотя ограничение во времени есть, — продолжает он. — Оно составляет четыре года, каждый из которых обходится в небольшое состояние.

Я нарезаю индейку на мельчайшие кусочки и стараюсь избегать зрительного контакта. Несмотря на то, что в этом году мои оценки — и по большей части мое поведение — значительно улучшились, я по-прежнему не считаю, что они придут в восторг, узнав, что меня недавно выселили и почему.

— И что изучают студенты, когда они «под вопросом»? — добродушно спрашивает Сэнди. Я бы предпочла есть под столом, чем вести эту беседу, но понимаю, что она просто пытается разрядить пузырьки напряжения, возникающие между моими родителями.

Я одариваю ее слабой улыбкой и перечисляю свои предметы за оба года обучения.

— Это очень широкий выбор, — отмечает Байрон.

— Ей двадцать один год, — пренебрежительно говорит мама. — Не каждый знает, чего он хочет в двадцать один. Порой нужно примерить несколько пар обуви, прежде чем найти подходящие. — Она, похоже, гордится своей аналогией, но папа закатывает глаза.

— Она не Золушка, Диана. — Затем он быстро переводит взгляд на меня. — Хотя ты всегда будешь моей принцессой.

Теперь все закатывают глаза.

— У меня диплом инженера, — продолжает он, ни капли не смущаясь. — Ничего плохого в этом нет.

Мама прищуривает глаза.

— Ты редактируешь поваренные книги. Какая тут связь с инженером?

— Это хорошо смотрится в резюме.

— На первом курсе у тебя профилирующей была философия, а на втором — биология. Ты сам довольно долго не мог определиться, Роберт. Не нужно спешить, Нора. — Она накрывает ладонью мою руку.

Папа хмурится.

— Легко говорить, когда не ты платишь за обучение.

— Зато именно ты настоял, чтобы она поступила в Бернем. Позволь ей немного освоиться, прежде чем она поймет, чего на самом деле хочет. Когда будет готова, то сделает выбор. Разве не так, милая?

Я ерзаю на стуле и думаю о Кросби.

— Да.

Ужин тянется бесконечно долго и Сэнди с Байроном сбегают, как только появляется такая возможность.

— Молодец, Диана, — поддевает папа, принося посуду на кухню.

— Я? — протестует она. — Это ты загоняешь людей в угол.

— Как? Питая надежду, что наша дочь действительно чему-то учится в колледже? Разве ожидать от нее успехов настолько постыдно?

— Я стою здесь, — обращаю их внимание, находясь в двух шагах от них со стопкой тарелок.

— Ты делаешь ей больно! — огрызается мама.

— С ней все в порядке, — отвечает папа. — И если…

— Можете перестать обсуждать мои чувства? — прерываю я. — И все-таки поговорите о том, что чувствуете сами? Хоть раз?

Они замирают и медленно оборачиваются, будто только что вспомнили о моем присутствии.

— Нора, милая, — говорит мама. — Все хорошо. Мы просто разговариваем.

— Потому что заботимся, — добавляет папа.

— Вы лжете, — заявляю я категорично. — Мне. Друг другу. Сэнди и Байрону. Всем. Вы застряли в этом фарсе, притворяясь, что все в порядке, считая, будто для меня так лучше, но это не так. Я бы предпочла, чтобы вы были честны во всем раз и навсегда. От того что вы все сдерживаете в себе, делает каждого из нас несчастным.

— Мы не…

— Просто скажите это, — прерываю я их попытки спорить. — Скажите правду. Выложите все на чистоту. И если вы сможете преодолеть это, замечательно. А если нет, тоже нормально. Будет больно, но вы будете жить.

Несмотря ни на что я продолжаю жить и уже устала от таких вот мучительных каникул. Мне надоело вечно чередовать стороны дуплекса, поддерживать беседу с незнакомцами и никогда не получать индейки. До сегодняшнего дня мои попытки быть другой привели к целой куче лжи — себе, другим людям. Пришло время для правды.

— Я ненавижу тебя, Роберт, — наконец произносит моя мама. — Я просто тебя ненавижу.

Папа выглядит ошеломленным.

— Диана! Нора…

— Уже взрослая, — твердо, если не сказать чуть печально, заканчивает она. — Она выросла и наряду с тем, что Санта не приносил ей ни одного их тех подарков, которые она открыла сегодня, знает, что весь этот фарс о «гармонии между нами» — просто… фарс. И к тому же кошмарный.

Он шевелит ртом, но не издает ни звука, пока в итоге:

— Полагаю, я тоже тебя ненавижу, — произносит он нехотя. — И ненавижу этот дуплекс. Ты никогда не косишь свою сторону фасадной лужайки, и она вечно выглядит однобоко.

— Ох, ты и эта твоя одержимость травой! По крайней мере, я не хожу по лестнице как раненый бегемот — весь дом трясется.

— Ты четырежды нажимаешь на сигнализацию, чтобы запереть машину — четырежды! Нужно лишь раз. Скольких нужно побеспокоить…

Я урываю еще один кусочек пирога и выхожу из комнаты, минуя обеденный стол с остатками индейки, бесхитростно лежащей на обрамленном остролистом блюде. Нам понадобилось очень много времени, чтобы провести этот ужин, и хотя это оказалась не самая легкая для проглатывания пища, я не могу не думать о том, сколько всего было бы по-другому, если бы только мы устроили его раньше.

Глава двадцать первая

Хотя прошло лишь четыре месяца с тех пор, как я переехала в квартиру Келлана, кажется, что гораздо больше, когда делаю три ходки по тихим улицам Бернема, чтобы полностью перевезти вещи к Марселе. В дополнение к тому, что она оставила мне ключи от своего — нашего — дома, она также одолжила мне машину, и в данный момент я паркуюсь на обочине и взбегаю по лестнице к моей — Келлана — квартире, чтобы посмотреть, как наилучшим образом засунуть длинные панели каркаса кровати в крошечный багажник.

Сейчас девять часов вечера кануна Нового года и все остальные уже разъехались. Я добралась до дома в три, чтобы закончить паковаться и начать переезд, полная решимости проснуться завтра в новом, лучшем месте, как буквально, так и метафорически. Но столкнувшись сейчас с последними кусочками головоломки, я чувствую себя изнуренной. Во время одной из сегодняшних поездок я притормозила в городе у китайской закусочной и теперь плюхаюсь на диван с картонной коробкой холодной лапши и стаканом апельсинового сока, чтобы посмотреть, как на Таймс Сквер опускается шар. В прошлом году мы с родителями стояли на их лужайке, чтобы понаблюдать, как соседи запускают фейерверки. Они притворились, будто это из-за их живого интереса к пиротехнике, но все мы знали, что причиной было нежелание каждого уступать праздник, отправляясь в чужую часть дома, чтобы смотреть за отсчетом по телевизору.

Идет обратный отсчет, и Нью-Йорк взрывается ликующими возгласами, все улыбаются, обнимаются и целуются, счастливые и беззаботные. Я переключаю каналы, пока не нахожу старое черно-белое кино, желая, чтобы все было так же просто, а затем даю себе мысленный пинок за нытье. Да, я двадцатиоднолетняя девушка, которая проводит Новый год в одиночестве. Да, меня недавно выселили. Да, меня недавно бросили. Но если рассмотреть список моих целей на этот год — «не быть выселенной» и «не быть брошенной» в нем никогда не фигурировало. Мне удается не провалить ни одного предмета и меня не арестовывают, так что технически я все еще на коне.

Я разворачиваюсь и выглядываю в окно, за которым начинает падать легкий снег, припорашивая ветки деревьев и прилипая к траве. Не знаю, каков прогноз погоды, но если хочу закончить переезд сегодня, то не могу тратить время на самобичевание. Во всяком случае, не здесь. Я могу заняться этим в моей новой квартире.