Джулиан Кейн – Агенты. Книга про людей и цену мечты (страница 3)
Этими двадцатью людьми были лучшие математики планеты.
Алонзо Чёрч в Принстоне независимо пришёл к похожим результатам — через лямбда-исчисление. Джон фон Нейман, прочитав Тьюринга, немедленно позвал его к себе в Принстон. Макс Ньюман, научный руководитель Тьюринга в Кембридже, сказал коллегам: этот человек только что изменил математику.
Алану было двадцать четыре года. Кристофер умер шесть лет назад. И вопрос, который родился из горя — может ли разум существовать отдельно от тела — превратился в строгую математическую теорему.
Машина Тьюринга доказывала не то, что мышление возможно без биологии. Она доказывала, что вычисление — универсальный процесс. Что любую задачу, которую может решить один алгоритм, может решить и другой — достаточно универсальный.
Включая, теоретически, задачи, которые решает человеческий мозг.
* * *
Принстон встретил его дождём и чужими разговорами.
1936–1938. Два года в Америке. Тьюринг работал у Чёрча, дописывал диссертацию, ходил на семинары фон Неймана. Фон Нейман предложил ему остаться — позиция ассистента, хорошие деньги по меркам академии, блестящее окружение.
Тьюринг отказал и вернулся в Англию.
Почему — он толком не объяснял. Может быть, не умел объяснять такие вещи. Может быть, Принстон с его помпезностью и самодовольством был слишком громким местом для человека, которому думалось лучше всего в одиночестве, на бегу, под дождём.
В Англии его ждало другое.
* * *
Сентябрь 1939 года. Германия вошла в Польшу. Британия объявила войну.
Тьюринга вызвали в Блетчли-Парк — загородное поместье в пятидесяти милях от Лондона, где Правительственная школа кодов и шифров собирала лучших математиков, лингвистов, шахматистов и составителей кроссвордов страны. Задача: взломать «Энигму».
«Энигма» — немецкая шифровальная машина — производила сто пятьдесят девять квинтильонов возможных комбинаций. Немцы меняли настройки каждые сутки. Взломать код вручную было математически невозможно: не хватило бы всех людей на земле, работающих круглосуточно.
Нужна была машина.
Тьюринг приехал в Блетчли в первые дни войны — тихий, рассеянный, в мятом пиджаке, с кружкой чая, которую постоянно забывал где попало, — и сразу сделал несколько вещей, которые потрясли коллег.
Во-первых, он отказался работать в общем зале, где криптоаналитики сидели бок о бок и обменивались идеями. Он уединился в отдельной комнате и появлялся оттуда только когда хотел — или когда его насильно выгоняли на обед.
Во-вторых, он немедленно начал строить машину.
Польские математики до войны создали устройство под названием «Бомба» — электромеханический дешифратор, способный перебирать комбинации «Энигмы». Но польская «Бомба» работала только при определённых условиях, которые немцы вскоре устранили. Тьюринг взял польскую идею, выбросил всё, что не работало, и построил новую машину — принципиально другую.
Британская «Бомба» Тьюринга не перебирала все комбинации подряд. Она искала противоречия. Исходила из предположения о том, как могло выглядеть исходное сообщение, и отсекала заведомо неверные настройки. Это был интеллектуальный инструмент — не грубая сила, а логика, воплощённая в металле и проводах.
К 1940 году машина работала. К 1941-му Блетчли читало немецкие военные сообщения быстрее, чем их успевали расшифровать немецкие офицеры.
Что это значило на практике?
Историки до сих пор спорят о цифрах. Консервативные оценки: взлом «Энигмы» сократил войну на два года. Другие называют больший срок. Черчилль называл сотрудников Блетчли «моими гусями, несущими золотые яйца, но никогда не крякающими».
Тьюринг крякал меньше других. Он просто работал.
По ночам — бегал. Несколько раз в противогазе: говорил, что у него аллергия на пыльцу. Коллеги думали, что он странный. Он был странный. И он в одиночку делал то, что не могли сделать сотни людей вместе.
* * *
Блетчли был странным местом — в хорошем смысле.
Здесь собрались люди, которые нигде больше не вписывались: эксцентричные, нестандартные, не умевшие следовать правилам. Здесь чудаковатость была не недостатком, а профессиональным требованием. Тьюринг, всю жизнь чувствовавший себя чужим, впервые оказался среди тех, кто был как он.
Здесь он познакомился с Джоан Кларк.
Джоан была блестящим криптоаналитиком — одной из немногих женщин, которых взяли в Блетчли не на вспомогательную работу, а на полноценную аналитическую. Они работали вместе, много разговаривали, вместе решали задачи. В 1941 году Тьюринг сделал ей предложение. Она согласилась.
Через несколько дней он пришёл к ней и сказал правду.
Он объяснил, что его привлекают мужчины. Что он не может обещать ей того, чего она заслуживает. Что он предложил ей руку, потому что уважает её и ценит — но это было нечестно, и он не может продолжать.
Джоан не рассердилась. Они остались друзьями. Она позже говорила, что понимала: он сказал ей правду, потому что не умел иначе. Ложь была для него физически неудобна, как неправильно надетая обувь.
Предложение было отозвано. Свадьба не состоялась. Тьюринг вернулся к своим машинам.
* * *
После войны он написал ещё одну статью.
1950 год. Журнал Mind. «Вычислительные машины и разум». Первая фраза: «Я предлагаю рассмотреть вопрос: могут ли машины мыслить?»
И сразу же — отступление. Тьюринг пишет, что сам вопрос поставлен плохо, потому что слова «машины» и «мыслить» не имеют точных определений. Поэтому он предлагает заменить его другим вопросом — более конкретным и проверяемым.
Игра в имитацию.
Три участника: человек А, человек Б, машина В. Судья задаёт вопросы и пытается определить, кто есть кто. Если машина может обмануть судью с той же частотой, что и человек, — считается, что она прошла тест.
Мир запомнил это как «тест Тьюринга». Сам Тьюринг, кажется, относился к нему прагматично: не как к философскому определению интеллекта, а как к операциональному критерию. Если поведение неотличимо — значит, для всех практических целей разницы нет.
Это был вопрос Кристофера, заданный через двадцать лет.
Тогда, в 1930-м, Алан спрашивал: если разум — это не тело, а процесс, может ли он продолжаться где-то? Теперь он спрашивал то же самое, только в обратную сторону: если процесс воспроизведён — есть ли разница между ним и оригиналом?
Ответа у него не было. Но вопрос был поставлен правильно. И этого оказалось достаточно, чтобы следующие семьдесят лет человечество пыталось на него ответить.
* * *
В декабре 1951 года его обокрали.
Алан жил один в доме в Уилмслоу, небольшом городке в Чешире. Однажды он обнаружил, что из дома пропали вещи. Пошёл в полицию.
Полиция провела расследование. В ходе расследования выяснилось, что к краже причастен молодой человек по имени Арнольд Мюррей, с которым Тьюринг был знаком. Знаком — в том смысле, который в 1952 году в Великобритании являлся уголовным преступлением.
Статья 11 Поправки к Уголовному закону 1885 года. «Грубая непристойность» между мужчинами. Наказание: до двух лет каторжных работ.
Тьюринга арестовали.
На суде он вёл себя так, как вёл себя всегда: говорил правду. Не отрицал ничего. Не просил снисхождения. Его адвокат пытался выстроить защиту, Тьюринг мешал ему — отвечал на вопросы прямо, без уклонений, как будто речь шла не о его жизни, а об абстрактной логической задаче.
Ему предложили выбор: тюрьма или пробация с условием пройти курс «лечения» — инъекции синтетических эстрогенов, стильбэстрола, которые должны были «подавить» сексуальное влечение.
Он выбрал второе.
Почему? Он объяснял это практически: в тюрьме нельзя работать, а работа важна. Может быть, так и было. Может быть, была другая причина, о которой он не говорил.
Инъекции начались.
Стильбэстрол вызывал импотенцию. Выпадение волос. Рост груди — гинекомастию, которую он обнаружил однажды утром и описал в письме другу с той же спокойной точностью, с которой описывал математические аномалии. Его лишили допуска к секретным исследованиям — человек, спасший страну, больше не заслуживал доверия.
Он продолжал работать. Писал о морфогенезе — математических закономерностях, по которым у зародышей вырастают пальцы и полоски у зебр. Бегал. Думал.
Внешне — почти ничего не изменилось.
Внутри — никто не знал.
* * *
8 июня 1954 года. Понедельник.
Миссис Клейтон, домработница, пришла убирать в половине одиннадцатого утра и сразу поняла, что что-то не так. Дверь спальни была закрыта. Она постучала. Никто не ответил.
Она вошла.
Алан Тьюринг лежал в постели, одетый. На ночном столике — надкусанное яблоко. На полу — запах горького миндаля, который она не сразу узнала.