Джулиан Кейн – Агенты. Книга про людей и цену мечты (страница 2)
Накадзима хотел поэкспериментировать. Он получил пятнадцать тысяч звёзд за ночь и вопросы, на которые у него не было ответов.
Каждый из них заплатил свою цену.
И у каждого эта цена была разной — потому что разными были их мечты, их характеры, их время. Но всех их объединяло одно: в какой-то момент созданное ими перестало принадлежать им.
Это происходит со всеми, кто строит что-то по-настоящему новое. Идея уходит и живёт дальше. Иногда — лучше, чем ты мог представить. Иногда — страшнее.
Всегда — без спроса.
* * *
Я начну эту историю не с Тьюринга, хотя он был первым.
Я начну с ночи в Сиэтле — потому что именно эта ночь показала, что цепочка замкнулась. Что семьдесят лет одиноких усилий, споров, отречений и открытий привели вот сюда: к человеку, который не считал себя учёным, написавшему 105 строк кода и нажавшему «Tweet» в 2:47 ночи.
А потом я вернусь назад.
В Кембридж 1936 года, где молодой математик только что потерял единственного человека, которого любил, и начал думать о машинах как о способе победить смерть.
В MIT 1966 года, где другой учёный в ужасе смотрел на то, что создал.
В лаборатории и конференц-залы, в которых люди спорили о природе разума так, как будто от этого зависела их жизнь. Потому что для некоторых из них — зависела.
Я расскажу вам о семи людях. О том, что они потеряли. И о том, что нашли — иногда совсем не то, что искали.
Это их история. Но в ней есть и наша.
Потому что машина, которая действует без человека, — это не просто технологический феномен. Это зеркало. И в нём отражается вопрос, который мы задаём себе с тех пор, как начали думать: зачем мы это делаем? Кому это служит? И что остаётся от нас, когда наше творение начинает жить само?
* * *
Накадзима до сих пор не знает точного ответа на вопрос Дженни.
Построил ли он BabyAGI?
Технически — да. 105 строк кода, автономный агент, пятнадцать тысяч звёзд. Всё так.
Но иногда, в интервью или в разговорах с друзьями, он говорит кое-что другое. Он говорит, что чувствовал себя скорее человеком, который нашёл что-то, а не изобрёл. Как будто идея уже была где-то рядом, носилась в воздухе, и ему просто хватило терпения — семьдесят попыток терпения — чтобы её поймать.
Может быть, он прав.
Может быть, идея автономного агента всегда была рядом — с того самого дня в 1936 году, когда одинокий математик нарисовал на салфетке бесконечную ленту и понял, что машина может делать всё, что делает человек.
Просто тогда никто не знал, сколько это будет стоить.
Алан Тьюринг — матери Кристофера Моркома, март 1930 года
ГЛАВА ПЕРВАЯ
«Вдохновение приходило раз в пять лет»
13 февраля 1930 года в 7:30 утра Алан Тьюринг вошёл в классную комнату Шерборнской школы и увидел пустую парту.
Кристофер Морком не пришёл.
Это само по себе ничего не значило бы — Кристофер болел уже несколько недель, что-то с желудком, как говорили, ничего серьёзного. Но Алан почувствовал что-то холодное и плотное — не мысль, а ощущение, которое возникает раньше мыслей. Он сел за свою парту и стал ждать урока, глядя в окно на заснеженный двор.
В тот же день ему сообщили: Кристофер умер ранним утром в больнице. Туберкулёз, поражение кишечника. Ему было восемнадцать лет.
Алану было семнадцать. И у него только что сломалось что-то внутри, чему он не знал названия и что не умел починить.
* * *
Они познакомились тремя годами раньше, в 1927-м, когда Алан только перевёлся в Шерборн.
Кристофер был на год старше. Красивый, умный, лёгкий — из тех людей, которым всё даётся без усилий, что вызывает зависть у одних и восхищение у других. В Алане вызывало второе. Он смотрел на Кристофера так, как смотрят на задачу, которая кажется невозможной, — с восторгом и желанием разгадать.
Они решали задачи вместе. Спорили о химии. Ходили наблюдать за звёздами — у Кристофера был телескоп, и он умел объяснять устройство неба так, что оно переставало быть абстракцией и становилось чем-то личным. Алан, который всю жизнь чувствовал себя не вполне вписанным в мир обычных мальчиков, рядом с Кристофером чувствовал: вот кто-то, кто понимает.
Было ли это дружбой? Да. Было ли это любовью? Тьюринг не использовал это слово — ни тогда, ни позже, ни в письмах, которые после его смерти нашли в ящике стола. Но он написал кое-что другое, и это красноречивее любых определений.
Кристофер умер в феврале. В марте Алан написал письмо его матери. Длинное, осторожное, по-взрослому сдержанное — и в этой сдержанности больше боли, чем в любых рыданиях.
Семнадцатилетний мальчик пытается примириться со смертью с помощью единственного инструмента, который у него есть: логики. Если то, что делает человека собой — его мысли, его характер, его способность думать — если это не материя, то оно не может исчезнуть вместе с телом. Оно должно продолжаться где-то.
Это был не религиозный аргумент. Это был математический.
И именно здесь, в этом письме, в этом отчаянном силлогизме семнадцатилетнего мальчика, родилась идея, которая через шесть лет изменит математику, а через девяносто лет — мир.
Если разум — это не плоть, а процесс, то его можно воспроизвести.
* * *
Кембридж принял его в 1931 году.
Королевский колледж — серые камни, реки Кем, традиции, которым несколько сотен лет. Алан вписывался в это место примерно так же, как вписывался везде: не вполне. Он забывал чашку с чаем на полдороге куда-то и потом искал её по всей комнате. Он бежал кроссы в дождь — не потому что любил страдания, а потому что во время бега думалось лучше всего. Он не чинил велосипед, когда слетала цепь: вместо этого считал обороты педалей и поправлял её в нужный момент сам — потому что зачем чинить систему, если можно её понять?
В Кембридже он читал всё подряд — математику, физику, философию. Натолкнулся на книгу Бертрана Рассела и Альфреда Уайтхеда «Principia Mathematica» — монументальную попытку вывести всю математику из логических аксиом. Книга поставила вопрос, который занимал лучшие умы эпохи: существуют ли математические утверждения, которые истинны, но недоказуемы? Можно ли в принципе создать механический метод решения любой математической задачи?
Дэвид Гильберт думал, что можно. Курт Гёдель в 1931 году доказал, что нельзя — по крайней мере, в полном смысле слова. Но оставался вопрос более конкретный: каковы пределы того, что вообще можно вычислить?
Тьюринг взял этот вопрос и унёс с собой на летние луга.
* * *
Весна 1935 года. Он бежит через поля за Кембриджем — долгая дистанция, несколько миль, дыхание ровное, ноги знают своё дело. В такие моменты голова работает иначе: поверхностный шум затихает, и остаются только настоящие вопросы.
Что значит «вычислить»?
Когда человек решает задачу — что именно он делает? Он смотрит на символы, применяет правило, записывает результат, переходит к следующему шагу. Шаг за шагом, правило за правилом. Это механический процесс. Его можно формализовать.
Тьюринг остановился посреди поля.
Он увидел машину.
Не в металле — в уме. Воображаемую машину: бесконечная лента, разбитая на ячейки. В каждой ячейке — символ. Головка читает символ, выполняет действие согласно правилу, сдвигается влево или вправо. Всё. Больше ничего. Никакой магии, никакого интеллекта — только лента, головка, правила.
Но эта примитивная машина могла вычислить всё, что вообще поддаётся вычислению.
Если задача решаема — машина её решит. Если машина не может её решить — значит, задача в принципе не имеет алгоритмического решения. Не потому что машина слабая. А потому что таких задач не существует в природе.
Он побежал обратно в Кембридж. Сел и написал.
Статья называлась «О вычислимых числах с приложением к проблеме разрешимости». Тридцать шесть страниц. Опубликована в 1936 году. Никакого шума при выходе — узкоспециальная математическая работа, интересная примерно двадцати людям в мире.