Джули Мёрфи – Пышечка (страница 59)
Чувство вины сдавливает мне грудь. Я облизываю растрескавшиеся губы и медленно осознаю, как мне мерзко после целых выходных без душа.
– Слушай, это, конечно, отстой, но…
– Но что? Пожалуйста, скажи мне, что ты не настолько эгоистична.
Она права. Для Милли это не шутка. Она всю жизнь молилась на конкурсанток, изучала их биографии – и наконец позволила себе стать одной из них.
Я непроизвольно дергаю ногой, напряженно размышляя. Не знаю, улучшится ли моя карма (возможно, я уже безвозвратно ее испортила), но Милли этого заслуживает. Пусть я не смогу сделать шаг вперед и схватить жизнь за яйца, как это делает она, но уж во всяком случае я способна оказать ей маленькую услугу и не чинить препятствия на ее пути.
Ханна удерживает мою ногу, чтобы я перестала дергаться.
Я оборачиваюсь к ней.
– Это будет катастрофа.
Она улыбается, едва приоткрыв рот.
– Именно на это я и рассчитываю.
Пятьдесят пять
Поскольку футболистов всегда отпускают на матчи, наверное, неудивительно, что в пятницу всех конкурсанток освобождают от занятий. В этот день проводятся интервью и первая изматывающая репетиция. Действо сопровождается слезами, мозолями и поисками двустороннего скотча. Это вам не малобюджетный мюзикл в исполнении старшеклассников – это конкурс красоты «Мисс Люпин города Кловера».
Вчера вечером Ханна отвезла меня в здание любительского театра, где мама устанавливала декорации, и там мне одобрили весь конкурсный гардероб. Так как в своем красном вечернем платье я прийти не могла, мне пришлось надеть черное с блестками, в стиле «мать невесты», которое я нашла среди вещей Люси, отложенных мамой на благотворительность. Оно было мятое, но новое и по-прежнему с этикетками. Мама, Мэллори Бакли и миссис Клоусон взяли с меня обещание погладить его к субботе. Что же касается купальника, то выбор у меня был небогатый: черный слитный или раздельный красный в белый горошек, который я купила прошлым летом, но так и не решилась надеть. Я остановилась на красном. Как говорится: играй по-крупному или сиди дома. Кроме того, у черного купальника вся задница в мелких катышках.
А наряд на шоу талантов – вообще отдельная история. Я достала черное платье, оставшееся у меня с похорон Люси, уговорила маму одолжить мне свои черные атласные перчатки (при условии, что верну их до ее выхода в вечернем платье) и, перевернув всю комнату, откопала повязку с пером, которую надевала на Хэллоуин.
В четверг утром мама заглядывает ко мне в комнату – посмотреть, что я надену на интервью.
– Юбка мне нравится, – говорит она. – Но, может, стоит добавить бирюзовый пиджак, который я подарила тебе на день рождения?
Я смотрю в зеркало, обдумывая ее предложение, и киваю.
Мы едем в банкетный зал «Серебряный доллар», где сегодня пройдут интервью и официальный обед.
Кондиционер шумит, заглушая болтовню на радио. День благодарения уже на следующей неделе, а потому на улице прохладно, но мама врубила кондей – говорит, что у нее приливы[39].
Когда мы паркуемся, она натягивает пиджак цвета пыльной розы.
– Пышечка, я люблю тебя и надеюсь, что буду тобой гордиться.
У меня внутри все переворачивается. Я не хочу ее разочаровать. На самом деле не хочу.
– Однако, – добавляет она, – я не могу допустить, чтобы люди думали, что я делаю тебе поблажки. А потому с этой секунды и до окончания конкурса в субботу вечером у нас будут исключительно деловые отношения.
– Ага, – бормочу я. – Исключительно деловые.
•
М-да, обстановка тут и в самом деле настраивает на исключительно деловые отношения. Участницы конкурса выстроились в очередь у дверей зала. Нам запрещено разговаривать друг с другом, хотя смысла в этом никакого: сомневаюсь, что на этом этапе можно сжульничать. Вопросы выбирают наугад из огромного списка, и едва ли они будут повторяться.
После интервью нас ждет обед, а затем участницам разрешат подготовить свои места в гримерках. Начиная с этого момента все будет по-серьезному. На завтра намечен прогон в платьях; в субботу днем – генеральная репетиция, а ровно в семь вечера – сам конкурс.
Вид у нас совершенно нелепый. Будто мы пришли устраиваться на работу, и единственное требование к соискателям – надеть мамин брючный костюм.
Я наблюдаю, как девушек с фамилиями на «А», «Б», «В» и «Г» одну за другой вызывают на интервью. Одни выходят оттуда с улыбками, другие – точно контуженые, а кое-кто – вообще в слезах. Знаю, это прозвучит ужасно, но часть меня видит в плачущих участницах лишь устраненных конкуренток. Я даже не хочу победить, но, видимо, внутри нас есть какой-то инстинкт выживания, который активируется при виде чужих неудач. От этого мне становится невероятно мерзко, и в то же время я отчетливо ощущаю свою человеческую натуру.
Так как выстроили нас в алфавитном порядке, мы с Эллен – Диксон и Драйвер – сидим бок о бок. Каждый раз, когда наши плечи случайно соприкасаются, она отодвигается как можно дальше, будто от удара током.
– Диксон? Уиллоудин Диксон?
Я слегка вздрагиваю и невольно бросаю взгляд на Эл. Наши глаза на секунду встречаются, и я вижу, как ее губы медленно расплываются в улыбке, но потом она спохватывается и отводит взгляд.
Что ж, настал час позора.
Мэллори придерживает для меня дверь.
– Помни, – шепчет она, – первое впечатление можно произвести лишь однажды.
– Спасибо за поддержку, – бормочу я.
Четверо судей – до конкурса их имена держали в секрете – сидят рядком за длинным фуршетным столом. Они по очереди представляются, но я и так их отлично знаю. Табита Херрера – владелица местного салона красоты, вернее, даже двух: «Табита» и «Табита № 2» (чертовски оригинально, правда?). Табита делает все, от мелирования до химической завивки. Есть особый вид парикмахеров, обладающих выраженными телепатическими способностями, и Табита из их числа. Садишься к ней в кресло, чтобы лишь подровнять челку, а уходишь с короткой стрижкой. При этом ее особая магия состоит в том, что ты уверена, будто это была твоя собственная затея. У нее пышные сиськи и такие же волосы. Когда люди на севере страны думают о Техасе, они представляют себе именно Табиту.
Доктор Мендес – я почти ничего о нем не знаю, помимо того, что он единственный ортодонт в Кловере. Он то ли из Филадельфии, то ли из Бостона, то ли еще из какого-то города, где люди все время кричат, и вид у него вечно раздраженный. Хотя, честно говоря, если бы я переехала в нашу дыру из какого-нибудь Филадостона, то, наверное, тоже была бы слегка на взводе.
Бургунди Макколл – и я не шучу, ее на самом деле так зовут. Нет, она не порнозвезда и не примадонна в мыльной опере. Ее родители закончили Техасский аграрно-технический университет (формально говоря, их официальные цвета – темно-красный и белый, но, думаю, «бургунди» показалось им поблагозвучнее), а сама она – королева красоты, ставшая воспитательницей в детском саду. Бургунди дошла до регионального конкурса «Мисс Люпин», где собираются участницы со всего штата, и стала вице-мисс.
Моя мама (участвовавшая только в местном конкурсе, потому что родилась я) никогда открыто не признавалась в своей неприязни, но всегда произносила имя Бургунди так, будто в рот ей попало нечто горячее, что нужно скорее выплюнуть.
Клэй Дули – Клэй Дули Форд – возможно, самый богатый человек в Кловере. Волосы у него идеально уложены, а джинсы сидят самую малость плотнее, чем жгут, которым останавливают кровь. Наверное, пряжка его ремня – огромная, золотая – стоит больше, чем наш с мамой дом.
Клэй Дули – само воплощение Техаса. Именно о таких персонажах предупреждали доктора Мендеса его бостодельфийские родители. Он чрезвычайно богат и позволяет себе тратить время на подобные мероприятия лишь потому, что не должен зарабатывать. За него это делают другие.
Я сажусь перед судьями. За исключением доктора Мендеса, никто на меня не смотрит. Остальные трое перекладывают бумаги и вполголоса обсуждают предыдущую участницу, уклонявшуюся от вопросов.
Наконец Бургунди поднимает на меня глаза – и одна из ее идеально выщипанных бровей ползет вверх. Клэй и Табита реагируют примерно так же, только лучше скрывают свое удивление. И в этот миг я понимаю, что перед ними предстала первая из… Назовем нас
Я вспоминаю все хорошие советы, полученные мною в жизни. Бо́льшую часть из них дала мне Люси. Но к этой ситуации ничего не подходит. Я стою с пустыми руками, без единой заготовки, а потому включаю мамин голос в голове. Что бы она сказала, если бы оказалась в этой комнате здесь и сейчас? Что бы посоветовала, если бы не руководила конкурсом, а была бы просто моей мамой?
«Улыбайся, – сказала бы она. – И не смей вздыхать».
Я улыбаюсь – так усердно, что аж щекам больно. И изо всех сил стараюсь не вздыхать.
– Уиллоудин Диксон? – спрашивает Табита.
Я киваю. И улыбаюсь. Не. Прекращаю. Улыбаться.
– Диксон, – говорит Бургунди. – А вы не дочка Рози?
– Да, – отвечаю я и, когда мамин голос в голове восклицает: «Следи за манерами!» – добавляю: – Мэм. Да, мэм.
Клэй откашливается.
– Ладно, приступим. Уиллоудин, – говорит он, показывая мне хрустящую однодолларовую купюру, – если бы я дал вам этот доллар, что бы вы с ним сделали?
Вопрос с подвохом. Я улыбаюсь. Доллар. Что можно сделать с долларом? Ну, можно подать милостыню бездомному. Или купить пончик. Да, сэр, спасибо, я с удовольствием куплю на ваш доллар пончик.