Джули Мёрфи – Пышечка (страница 50)
– Так ты на самом деле записалась на конкурс?
– Ага, – киваю я. – А что?
Кажется, на этот счет не высказывался только ленивый, и, очевидно, Бо тоже есть что добавить.
– Ну, мне всегда казалось, что конкурсы красоты – это полный идиотизм, но я и про Долли Партон так думал.
Я улыбаюсь.
– Хороший ответ.
– А кем работала твоя тетя? – спрашивает он. – Та, которая умерла?
Я сглатываю.
– Она не работала. Жила на пособие по инвалидности.
– А, значит, ее смерть не стала для вас неожиданностью? В смысле от этого, конечно, не легче, но я это просто к тому…
– Стала, – говорю я тихо, но он меня слышит. – Мы ни о чем не подозревали.
Он ждет, что я скажу дальше.
– Она была большая, не как я. Весила больше двухсот кило. И у нее случился сердечный приступ. Она всегда обо мне заботилась, была второй матерью.
– Жаль, я не могу придумать ничего лучше, чем просто «сочувствую».
Некоторое время мы сидим, рассматривая тени деревьев на пластиковых жалюзи.
– Мне кажется, он был даже рад, когда я потерял стипендию.
– Почему он должен быть этому рад? – спрашиваю я, прекрасно зная, кто такой «он».
Бо скрещивает руки на груди и задевает своей рукой мою. От каждой мелочи – легкого прикосновения и закрывшейся двери – меня обдает жаром.
– Ну, не в том смысле, что он был счастлив, нет. Скорее, испытал облегчение. – Бо снова откидывает голову и разглядывает маленькие баскетбольные мячики, подвешенные на цепочках к вентилятору под потолком.
Я задумываюсь о том, как, должно быть, странно жить в этом святилище, посвященном спорту, которым ты больше не можешь заниматься.
– Мне кажется, это был мой билет в другую жизнь. Я хорошо играл. Настолько хорошо, что меня замечали тренеры из небольших колледжей, и, наверное, отец тоже это видел. Но никто никогда не хотел, чтобы я покинул Кловер. До того как меня взяли в «Святой Крест», подразумевалось, что здесь я буду жить и работать с отцом до самой смерти.
Каждое его слово отзывается у меня в душе. Его правда – и моя правда. У меня в голове есть такая версия моего будущего, в которой я остаюсь здесь навсегда. Живу с мамой, работающей до своего последнего часа, а потом остаюсь одна в доме со сломанной парадной дверью, забитом реквизитом конкурса красоты и пластинками Долли Партон. Знаю, звучит уныло, но есть нечто успокаивающее в четком понимании того, как сложится твоя жизнь. Неожиданности никогда еще не приносили мне ничего хорошего.
– Я не виню его, – продолжает Бо. – Это чувство, когда люди тебя покидают… Оно страшное.
– Ага, я тебя понимаю.
Кажется, мы говорим о разных потерях. Ведь иногда простой билет на самолет может все исправить. А иногда – нет.
В дверь стучат.
– Заходи.
– Привет, сынок. – Отец Бо похож на его уменьшенную версию: крепко сбитый и широкоплечий. Заметив меня, он кивает.
– Пап, это Уиллоудин, – произносит Бо. – Мы вместе учимся. И она тоже работает в «Харпи».
Я встаю.
– Приятно познакомиться, мистер Ларсон.
Он отмахивается.
– Зови меня Билли. – А потом разворачивается к сыну. – Поможешь по-быстренькому поменять шину у фургончика?
– Разумеется. – Бо вскакивает и обещает быстро вернуться.
Некоторое время я не двигаюсь с места. Я в спальне Бо Ларсона. Одна в спальне Бо Ларсона. На столе, рядом с подписанным мячом, стоят три рамки с фото. На первом из них – Бо несколько лет назад. Он одет в форменный свитер «Святого Креста», держит под мышкой баскетбольный мяч и выглядит младше: очень короткая стрижка и нет щетины – зато уже видны очертания хорошо знакомых бицепсов. Фотография – словно обещание: когда-нибудь этот мальчишка станет сегодняшним Бо. Следующий снимок – старый и зернистый, будто бы сделанный на мобильник. На нем Бо, его брат Сэмми и их отец. Бо здесь не больше девяти. Троица запечатлена на каком-то грязном пляже (определенно техасском), а на заднем плане виднеется вода. Бо стоит рядом с отцом, скрестив руки на груди и широко расставив ноги. А мистер Ларсон держит Сэмми над головой, как штангу. В последней рамке – свадебная фотография родителей Бо. Теперь понятно, в кого Бо такой высокий. Миссис Ларсон была по меньшей мере сантиметров на семь выше мужа. На фото ее распущенные волосы лежат на плечах, а облачена она в светло-желтое платье до середины икры и золотистые сандалии. Фото не постановочное – миссис Ларсон смеется, запрокинув голову, а у мистера Ларсона на лице ухмылка, которую я так часто замечаю у Бо.
– Она была красавица. Типичный Скорпион.
Я оборачиваюсь. Лорейн стоит у входа, мягко улыбаясь.
– Извините, – говорю я, хотя сама не знаю за что. – Я жду, пока Бо…
– Тебе не за что извиняться.
Я секунду кусаю губу, потом спрашиваю:
– Вы ее знали?
– Только мимоходом. Но я слышала о ней исключительно хорошее.
Я бросаю еще один взгляд на фото, а Лорейн предлагает:
– Пойдем-ка выпьем холодного чаю.
Почти все южанки безумно гордятся своим холодным чаем и передают рецепт из поколения в поколение. Но Лорейн не из их числа: она просто разводит в воде порошок из банки. По мнению моей мамы, пить чайный порошок – это столь же ужасно, как быть брошенным на земле в судный день.
– Лимон? – спрашивает Лорейн.
– Ага, было бы замечательно. – Я выжимаю в стакан два ломтика лимона и делаю глоток.
Налив стакан и для себя, Лорейн садится передо мной. Она из тех, по кому не угадаешь, сколько им, двадцать пять или сорок пять.
– Какой у тебя знак, Уиллоудин?
– Прошу прощения?
– Знак зодиака. Астрологический.
– А… Честно говоря, я не знаю. – Если верить маме, астрология и одержимость дьяволом – явления одного порядка. – Никогда этим не интересовалась.
Она качает головой и цокает языком.
– Мне не понять, как люди ориентируются в жизни, не зная своего знака. Когда у тебя день рождения?
– Двадцать первого августа.
– А, – говорит она. – Лев, но на исходе.
Я наклоняюсь поближе.
– А что это значит?
Для меня это совершенно новый язык.
– Ты, моя хорошая, – Лев! – Она произносит это весьма драматично, но я не понимаю почему. Потом вздыхает: – Детка, ты царь зверей. Воплощенная уверенность в себе.
Угу, чушь собачья.
Она грозит мне пальцем.
– Не торопись списывать меня со счетов. Итак, ты огненный знак. Любишь по-крупному, но и страдаешь тоже. И часто скрываешь свою боль, потому что не хочешь быть уязвимой. Ты солнце. Ты всегда есть, даже когда тебя не видно.
Она так искренне верит во все, о чем говорит, что трудно не принимать ее слова за чистую монету. И мне нравится сама мысль, что я такая, какая есть, потому что это неким образом предопределено.
– Но. – (Разумеется, всегда есть обратная сторона медали.) – Ты нуждаешься в одобрении окружающих. И это крупный недостаток, серьезное препятствие на твоем пути. Впрочем, важно помнить: несмотря на знаки зодиака, мы сами творим свою судьбу.