Джозеф Шеридан – Желание покоя (страница 71)

Когда я покинула Голден-Фрайерс, я сделала это с твердым решением больше никогда не видеть мистера Марстона. Но я не оставляла намерения лучше обеспечить его. Я посоветовалась с мистером Блаунтом, но осталась разочарована. Как оказалось, завещание было составлено при жизни моего отца и с явным опасением его влияния на меня, поэтому лишало меня права распоряжаться собственностью – как землей, так и деньгами. Все, что я могла, – это лишь сделать годовой подарок Ричарду из части моего дохода, но даже это было обременено многочисленными условиями и трудностями.

Примерно в это время меня нашло письмо мистера Марстона, самое необычное, которое я когда-либо читала. Частью безумное и злобное, но также полное раскаяния и самопорицания.

«Я – враг. Я был самой жестокостью и ложью, ты – милосердием и правдой, – говорилось в нем. – Я слышал о твоих благородных порывах, я знаю, что они напрасны. Я ничего не приму от тебя. Со мной все хорошо. Не думай о подлеце. Я обнаружил, слишком поздно, что не могу жить без тебя. Ты больше никогда не услышишь обо мне. Прости меня».

Многие части этого странного письма я так и не поняла: у них может быть много размытых значений.

Когда мистер Блаунт говорил о Ричарде, он никогда не делал выводов, но использовал печальную форму «будем надеяться», и он никогда не рассказывал о том, что подозревал. А у мистера Джалкота было лишь одно мнение о нем – самое худшее.

Думаю, я не соглашалась ни с одним из них. Я полагалась на инстинкт, на дикое вдохновение природы, которое никто не может анализировать или определить, на самого правдивого проводника. Не буду судить, чтобы не быть судимой.

Нет худа без добра, как и добра без худа. Со смертью начинается поражение. Характер каждого будет просеян, как пшеница. Вечный судья непреодолимой химией своих сил и правды сведет каждого до его основания, ибо ни ад, ни рай не может получить смешанную натуру.

Все же я услышала о Ричарде Марстоне еще раз, когда пять месяцев спустя новости о его смерти от лихорадки в Марселе достигли мистера Блаунта.

С тех пор моя жизнь стала воспоминанием о прошлом. Два года я провела в Индии с моей любимой подругой Лаурой. Но моя меланхолия становилась сильнее: тени удлинялись, и меня охватило неодолимое желание вновь посетить Голден-Фрайерс и Мэлори. Я вернулась в Англию.

Я владею состоянием. Я благодарю Бога за все привилегии – я прекрасно знаю, как они велики. Присущие деньгам удовольствия давно не трогают меня. Я стараюсь быть полезной бедным, но осознаю, что в этом нет моей заслуги. Деньги мне неинтересны. Я не обманываю себя. Я ни в чем себе не отказываю, и все же в глазах тех, кто измеряет благотворительность арифметически, выгляжу благородной христианской благодетельницей. Хотелось бы мне быть уверенной в том, что когда-то я подала чашу холодной воды[61] так, как велит Создатель.

Через несколько недель после моего возвращения мистер Блаунт показал мне письмо. Подпись под ним поразила меня. Оно было от месье Дроквилля, очень короткое. В основном оно касалось мелких дел, но ближе к концу в нем говорилось:

«Кажется, вы иногда видите мисс Уэр. Ей будет печально услышать, что ее старый друг, мистер Кармел, умер прошлым летом на миссионерском посту в Южной Америке. Истинный воин Христа никогда не падет на поле трудов своих. Мир праху его!»

Мое сердце затрепетало и будто разорвалось. Я смотрела на предложение, пока глаза мои не наполнились слезами.

Мой верный благородный друг! Всегда рядом при любой беде. Единственный из всех смертных, кого я встречала, кто всем сердцем стремился привести меня к Богу. Пусть Он примет и навечно благословит вас за это, терпеливый и кроткий Эдвин Кармел! Теперь печали его позади. Мне кажется, его окружает ангельский свет: бледный фанатик в одеянии чистоты стоит передо мной как святой. Я помню всю вашу нежную заботу, мой дорогой мистер Кармел. Я лучше понимаю различия, разделяющие нас, теперь, чем в беззаботной юности, но это не расстраивает меня. Я знаю, что «в доме Отца Моего обителей много»[62] и надеюсь, что, когда облака, скрывающие эту жизнь, рассеются, мы еще встретимся, и я поблагодарю и благословлю вас, мой благородный друг, там, где в Его любви и свете прощеный проведет целую вечность.

В Голден-Фрайерс я пробыла недолго, ибо воспоминания были слишком свежи и мучительны. Я оставила Дорракли заботам доброго мистера Блаунта, который любит его больше других мест. Несколько раз в год он навещает меня в Мэлори и является моим советником во всех делах.

Я не могу назвать себя отшельницей. Но моя жизнь, по мнению большинства людей, невыносимо монотонна и одинока. Для меня она не только выносима, но и является лучшим, что я могла выбрать в моем необычном состоянии разума.

С течением лет и медленным приближением часа, когда прах возвратится в прах, любовь к одиночеству становится мне все ближе. Сожаление по дням, которые я потеряла – как настаивают мои друзья, – тоска по возвращению в неискренний и безвкусный мир никогда не беспокоили меня. В детстве я воспылала любовью к простому сельскому уединению, и мой преждевременный опыт всего что ни на есть разочаровывающего и удручающего в жизни лишь укрепляет ее. Мэлори, в отличие от Дорракли, место солнечное и радостное, и эти тона не дают печали стать непреодолимой.

Интересно, сколько людей, так же как и я, живут в прошлом, в постоянном общении с воображаемыми собеседниками?

Ричард Марстон, проходит ли хоть миг бодрствования без вызывания в памяти твоего образа? Я не ошиблась в тебе, я не выбирала выражений, описывая тебя. Я знаю тебя недобрым, очаровательным и безрассудным мужчиной, каким ты был на самом деле. Такого человека, если бы я не встретила тебя, я бы возненавидела. Человека, который задумал против меня безграничное зло. Я заглядываю себе в душу: есть ли там жажда мести? Осуждение? Даже охлаждение?

О, почему разум, справедливость, добродетель – ничто не смогло лишить тебя тайног о места в глубине моей души? Может ли мужчина, который когда-то был идолом, однажды полностью исчезнуть из этого таинственного ковчега – женского сердца? Когда я, невидимая, в одиночестве, смотрю на море, мои щеки мокры от слез, и в безграничной тишине ночи, должно быть, слышатся мои рыдания. Вы посчитаете мое горе безумием? Почему один мужчин а так отличается от другого? Почему зачастую он отличается от благородного создания, каким мог бы быть и иногда почти был?

Над образом частично воображаемым и частично реальным, размытым, но все еще видимым в памяти, я изливаю самые тщетные из всех печалей.

Неужели в чудесном действии, которое подчиняет себе все сущее, во всех изменениях духа и пространства вечности из первой ошибки не может возникнуть нечто более благородное? Мне не нужен никто другой. Я не могу полюбить другого, и даже если бы мне было суждено вечно оставаться молодой, думаю, никто не смог бы заинтересовать меня. Одиночество стало мне дорого, потому что там живет он. Я отдаю эту бесконечную настоящую любовь напрасно? Я утешаю себя одной смутной надеждой. Я не могу думать, что природа столь цинична. Неужели любимый образ может ничего не предвещать и верность, которую требует природа, – всего лишь увлечение и пустая трата времени?