Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 7)

«Что это на меня нашло? Извелся из-за коротышки-француза! Наверное, я хворал, вот нервы и расшатались; иначе разве мог я быть так глуп? Словно это первый мертвец в моей судьбе! Да и ему так лучше: он обрел покой, а иначе голову ломал бы, измышлял бы способы, как заработать на хлеб с маслом для семерых отпрысков. А что до меня, напрасно я не ушел, как только закончилась игра. И дернул же меня черт сунуться в эту комнату, так ее и так, когда оттуда послышался шум! Отвлекусь, пожалуй, за игорным столом; да и врача не мешало бы посетить. Арден сказал, что заглянет поутру – вот мне и компания. Ложиться нет смысла – все равно не усну. Проклятая курительная комната душит меня; я будто узник. О, суждено ли мне когда-нибудь смежить веки?»

Кэб как раз подкатил к небольшому и непритязательному особнячку этого богача. Лакей, отворивший дверь, даром что был вышколен, все-таки вытаращил глаза, ибо никогда еще не видал хозяина в таком состоянии – то есть таким измученным.

– Где Франклин? – спросил мистер Лонгклюз.

– Спальню вам готовит, сэр.

– Дай свечу. С возницей я в расчете. Утром может зайти мистер Арден; если я к тому времени еще не спущусь, проводишь мистера Ардена в мою комнату. Ни в коем случае не дай ему уйти, не повидавшись со мной.

И мертвенно-бледный хозяин дома начал подъем на второй этаж.

– Франклин! – позвал он, преодолев последний лестничный пролет и стоя у дверей спальни.

– Слушаю, сэр?

– Вечерний туалет я совершу сам, без твоей помощи, но время от времени буду тебя вызывать, – сказал Лонгклюз; он успел войти в гардеробную и удостовериться, что привычная ножная ванна для него готова, вода нагрета.

– Чаю прикажете, сэр?

– Не нужно чаю; меня подташнивает. Я видел покойника, причем это была полная неожиданность. Теперь, наверное, несколько часов не избавлюсь от наваждения. Что-то я расклеился. А тебе вот задание: как только услышишь колокольчик, живо сюда и сиди у моей постели до восьми утра. Дверь в смежную комнату я оставлю приоткрытой. Если мой сон будет беспокоен, если я буду стонать – словом, при любом подозрении на ночной кошмар, – разбуди меня, слышишь? Сам в постель не ложись; явишься по первому зову. Гони сон всеми способами; завтра сможешь отоспаться, целый день тебе предоставлю.

Выслушав распоряжение, Франклин удалился.

Однако подготовка ко сну заняла у хозяина куда больше времени, чем ожидал камердинер. Он промаялся почти час, затем рискнул подкрасться к дверям гардеробной. Судя по звукам, хозяин еще не улегся в постель, так что Франклин поспешил убраться. Обещанный звон колокольчика раздался не ранее чем еще через полчаса, и тогда наконец мистер Франклин смог занять пост в кресле с видом на открытую дверь господской спальни.

Мистер Лонгклюз не ошибся. Нервное потрясение еще долго не давало ему уснуть. Через два часа он позвонил и потребовал подать себе с туалетного столика флакон одеколону. Заявивши, что натрет одеколоном виски, мистер Лонгклюз, однако, оставил флакон в своей постели, а Франклина – в убеждении, что изрядную часть весьма объемного хрустального сосуда его хозяин употребит вовнутрь. Вожделенный сон смежил усталые веки сего Крёза[13] не раньше, чем в доме начались утренние перемещения прислуги. В этот сон, как в могилу, мистер Лонгклюз провалился ровно на три часа; пробуждение было внезапным и полным.

– Франклин!

– Слушаю, сэр?

И мистер Франклин возник у постели.

– Который час?

– Пробило десять, сэр.

– Дай мне «Таймс».

Франклин повиновался.

– Сообщи на кухню, чтобы завтрак подавали как обычно. Я спущусь в столовую. Отвори ставни, а портьеры задерни наглухо.

Когда Франклин все исполнил и вышел из спальни, мистер Лонгклюз, оставаясь в постели, жадно взялся за газету. Матч между Худом и Маркхемом был описан во всех подробностях – но мистер Лонгклюз искал другое сообщение. И нашел: как раз под заметкой о бильярдном матче была другая – «Убийство и ограбление в “Салуне”». Лонгклюз прочел заметку дважды, затем принялся искать связанные с нею новости. Убедившись, что таковых нет, он вернулся к заметке об убийстве и прочел ее еще несколько раз, анализируя каждое слово. Затем он резко встал с постели и уставился на себя в зеркало.

– Краше в гроб кладут! – резюмировал он. – Ничего, постепенно приду в чувство.

Руки его дрожали, как у похмельного или вымотанного малярийной лихорадкой. Он словно постарел на десять лет.

– Сам себя не узнаю, – продолжал Лонгклюз. – Типичный старый грешник; а ведь я так молод и невинен!

Издевку он адресовал самому себе; почти каждый в определенных ситуациях предается этой странной роскоши, вероятно закаляя нервы, дабы стоически принимать подобные циничные шутки от третьих лиц или, по крайней мере, не полностью списывать их на неприязнь. Кислая улыбка возникла на физиономии мистера Лонгклюза в холодном утреннем свете, чтобы тотчас уступить место признакам сумрачного изнеможения. Мистер Лонгклюз сник; вздох, долгий и глубокий, судорогой свел все его долговязое тело.

Бывают моменты – к счастью, они редки, – когда мысль о самоубийстве делается настолько отчетливой, что впору устрашиться; человека, который пережил такой момент, не отпускает ощущение, что Смерть глядела на него в упор. Вездесущность страдания – вот истина столь же банальная, сколь и непреложная. Смертный, если он богат, избавлен примерно от двух третей проклятий, тяготеющих над родом людским. Две трети – это много; но иногда и одна оставшаяся треть пропитана страданием, едва-едва посильным для бренной плоти. Мистер Лонгклюз, миллионер, имел, разумеется, толпы завистников. Исторгла ли грудь кого-нибудь из них столь же тягостный вздох в то утро или, может, нашелся такой, кому белый свет был еще гаже?

– Вот приму ванну – другим человеком себя почувствую, – решил мистер Лонгклюз.

Однако ванна не дала ожидаемого результата; наоборот, у Лонгклюза начался озноб.

– Да в чем же дело? Видимо, я изменился, – сказал он себе, списывая дискомфорт на течение времени: так осенью, когда убывает световой день, люди именно это явление винят в своей хандре. – Бывало, подобные сцены и вообще любые потрясения производили на меня эффект, по краткосрочности сравнимый с эффектом от бокала шампанского; а сейчас мне тошно, словно я принял яд или испил чашу безумия. Да меня же трясет всего – и руки дрожат, и сердце скачет! Я стал каким-то слюнтяем!

Завершив, наконец, свой туалет (весьма небрежный, к слову), мистер Лонгклюз, в халате и домашних туфлях, поплелся по лестнице в столовую. Вид он имел самый жалкий.

Глава VII. Друзья навек

Менее чем через полчаса, когда мистер Лонгклюз еще сидел за завтраком, в столовую был препровожден Ричард Арден.

– По сравнению с вами, Арден, я в своем халате и шлепанцах выгляжу распустехой! – воскликнул Лонгклюз.

– Не надо извинений, прошу вас, – сказал Арден. – Это я пришел слишком рано – не посмел ослушаться дяди, который назначил мне встречу на десять утра.

– Не желаете ли закусить со мной?

– Охотно: я еще не завтракал, – со смехом согласился Арден.

Лонгклюз взялся за колокольчик.

– Вы в котором часу вчера ушли, Арден?

– Да почти одновременно с вами – то есть минут через пять-десять после окончания игры. Вы слышали – там, в клубе, человека убили? Я хотел взглянуть на него, но не пробился сквозь толпу.

– Мне в этом смысле повезло больше – я проскочил в первых рядах, – сообщил Лонгклюз. – Картина была преотвратная; меня до сих пор мутит. Вы легко представите степень моего потрясения, если я скажу вам, что убитый – тот самый недотепа-француз, о котором я вам рассказывал. Перед матчем мы с ним вели дружескую беседу – и вот он мертв! Прочтите – здесь все описано в подробностях; о, как же мне тоскливо! – И Лонгклюз протянул Ардену «Таймс».

– Вон оно как! Надеюсь, преступник будет найден, – сказал Арден, пробежав глазами заметку. – А вам, Лонгклюз, никто не внушил подозрений?

– Столько мутных типов разом я еще не видывал, Арден.

– А вот и отчет о матче; капитально сделан, ничего не скажешь, – продолжал Арден, для которого игра представляла больше интереса, чем трагедия несчастного коротышки Леба. Он принялся зачитывать вслух отдельные пассажи из отчета, попутно поглощая завтрак. Наконец, отложил газету и выдал: – Кстати, мне уже нет необходимости утомлять вас просьбой о совете. Я нынче получил нахлобучку от дядюшки Дэвида и полагаю, что теперь он сам уладит мои проблемы. Такой у него обычай: послать за мной, долго мучить проповедями, а затем навести порядок в моих делах.

– Хорошо бы, Арден, и мне иметь в ваших советах столь же мало нужды, сколь вы имеете в моих, – произнес Лонгклюз после короткой паузы, неотрывно глядя в глаза Ричарду Ардену своими темными глазами. – Я раз пятьдесят балансировал на грани – то есть был готов исповедаться, – но мне не хватало духу. Теперь час настал. Дело не терпит отлагательств. Я должен открыться вам, Арден, сейчас или никогда; прямо сейчас – или вообще никогда. Возможно, мудрее было бы хранить молчание.

– Напротив: лучше выговориться, – подбодрил Арден, откладывая нож и вилку и всем корпусом подаваясь к Лонгклюзу. – «Прямо сейчас» – самое подходящее время, какова бы ни была ситуация. Если дело плохо, надо поскорее с ним разобраться; если новость хорошая, надо поскорее начать радоваться.