Джозеф Шеридан – Шах и мат (страница 11)

– Однако чего-то ведь они напугались, неспроста этот аллюр! – продолжал мистер Трулок, прикидывая, остановится или нет карета возле гостиницы.

– Бог мой! Они до указателя добрались. Сворачивают; к нам сворачивают! – воскликнул Томас и осклабился.

Карета и взмыленные кони были уже совсем близко. Возвещая о своем намерении остановиться, форейторы вскинули хлысты и со всей мочи натянули поводья. Дрожащие, храпящие, едва живые кони встали; пена хлопьями летела с их боков.

– Займитесь джентльменом – худо ему! – крикнул юный форейтор.

Мистер Трулок, как и подобает хозяину гостиницы старой закалки, сам бросился к дверце кареты, уже отворенной расторопным Томасом. Хозяин и слуга увидели пожилого джентльмена. Зрелище несколько их шокировало: джентльмен был желт лицом (вероятно, от разлития желчи), щеки имел впалые, нос правильный, с горбинкой; но, обмотанный шалями, в бархатной скуфейке на темени, лежащий в углу, он производил впечатление покойника либо человека, которого хватил удар. Под полуопущенными веками можно было разглядеть только белки глаз. На сомкнутых губах подсыхала пена. Изящные кисти рук были сцеплены, а надменное лицо, со всеми его морщинами, казалось, обездвижила сама Смерть.

Джон Трулок разглядывал старика в молчании, с любопытством того сорта, которое сродни ужасу.

– Ежели он покойник, – зашептал ему на ухо Томас, – нам его в дом брать не след, а то нагрянет коронер со своими людьми, и все кувырком пойдет. Известно: где на пять фунтов польстишься, там десять потеряешь.

– Твоя правда; пускай попробуют нам его навязать, – кивнул мистер Трулок.

Он отошел от дверцы и напустился на форейтора.

– По какому такому праву вы сюда покойника привезли, а? Езжайте прочь, мне мертвецы в доме не надобны.

– Навряд ли он так скоро помер, – возразил форейтор, спешиваясь с выносной[18] лошади. Он бросил поводья мальчишке, который околачивался тут же, и вразвалку обошел карету, чтобы заглянуть внутрь.

Второй форейтор, сидевший верхом на кореннике, извернулся в седле: прямо за его спиной было окошечко, и он тоже интересовался состоянием пассажира. Мистер Трулок вернулся к дверце.

Случись подобное в пору процветания старого тракта, вокруг почтовой кареты собралась бы уже целая толпа. Теперь любопытствовали всего двое или трое гостиничных слуг да второй форейтор, который, впрочем, никак не мог присоединиться к этой группке, ибо должен был контролировать коренника.

– Навряд ли он так скоро помер, – повторил форейтор категоричным тоном.

– Да что с ним такое? – спросил мистер Трулок.

– Не знаю, – отвечал юноша.

– Как же можно, не знаючи, судить, живой он или мертвый? – резонно заметил мистер Трулок.

– Принесите мне пинту портера с элем, – бросил спешившийся форейтор гостиничному слуге, не удостоив того взглядом.

– Собрались мы с Хай-Хикстона выезжать, – заговорил его товарищ, сидевший на кореннике, – а он, пассажир наш, как стукнет тростью в окошко! Я поводья передал, сам спешился. Подхожу к окошку, заглядываю вовнутрь. Он тогда и говорит – а голосишко-то слабый, едва слыхать, и по лицу ясно: плох старик; я, говорит, помираю; далеко ли до следующей станции? Я ему: “Королевский дуб” в двух милях, сэр». А он: «Гоните, чтоб как молния карета летела; по полгинеи даю, если вовремя поспеем». Не дай бог, помер, – добавил юноша от себя.

К тому моменту все уже снова заглядывали в карету, а мистер Трулок успел послать за доктором.

– Видали? Нога дернулась; слабенько этак, не всякий и заметит? – произнес хозяин гостиницы. – Должно быть, все ж таки это удар его хватил. Если жив, надо его в комнату перенести.

Дом доктора находился как раз за поворотом, в каких-нибудь ста ярдах от вывески «Королевский дуб».

– Кто он таков? – спросил мистер Трулок.

– Неизвестно, – отвечал первый форейтор.

– Как его зовут?

– Да не знаю я.

– А на чемодане имя разве не написано? – не сдавался мистер Трулок, указывая на крышу кареты, откуда поблескивал лаковым боком чемодан.

– Там только буквы: «рэ» да «а», – сообщил форейтор, который еще полчаса назад осмотрел вещи пассажира, также имея целью узнать его имя.

– Это что же значит – регулярная армия?

Пока строились догадки, прибыл доктор. Он забрался в карету, тронул кисть больного, пощупал пульс, наконец, применил стетоскоп.

– Его постиг нервный припадок. Больной совершенно вымотан, – заключил доктор, снова ступив на землю и обращаясь к Трулоку. – Необходимо уложить его в постель; только изголовье должно быть как можно выше. Размотайте его шейный платок и расстегните воротничок, будьте любезны. Остальное я сам сделаю.

Вскоре несчастный старик, без камердинера, без имени, был перенесен в гостиничный номер, где ему, возможно, предстояло умереть. Преподобный Питер Спротт, приходской священник, проходил мимо гостиницы несколькими минутами позже; услыхав о случившемся, он поспешно поднялся на второй этаж. Пожилой джентльмен лежал на кровати под балдахином; сознание все не возвращалось к нему.

– Такой вот случай, – сообщил доктор своему приятелю пастору. – Нервный припадок. Скоро пройдет, но пока бедняге очень плохо. Осмелюсь предположить, что он пересек Канал и высадился на берег не далее как сегодня; путешествие измучило его. Неудивительно, что он потерял сознание; а мы даже не представляем, как его зовут и есть ли у него близкие. Ехал он один, без камердинера; на багаже имя не указано. Скверно будет, если он так и умрет – никем не опознанный, не сказав, где найти его родных.

– Может, в карманах есть какие-нибудь письма?

– Ни единого, – заверил Трулок.

Однако преподобный Питер Спротт обнаружил в пальто старого джентльмена нагрудный кармашек, которого не заметили остальные, а в кармашке – письмо. Конверта, правда, не было, зато немало света пролила уже первая строчка, явно написанная женскою рукой: «Мой дорогой папочка».

– Ну слава богу! Вот это нам повезло!

– Какое там имя в конце стоит? – спросил доктор.

– Элис Арден; адрес отправления – Честер-Террас, 8, – ответствовал священник.

– Мы пошлем туда телеграмму, – сказал доктор. – От вашего имени, отец Спротт, – приличнее, когда к молодой леди пишет духовная особа.

И они уселись сочинять текст телеграммы.

– Как напишем – просто «болен» или «опасно болен»? – заколебался преподобный Спротт.

– «Опасно болен», – решил доктор.

– А вдруг от этого «опасно» молодая леди запаникует?

– Если просто написать «болен», она, чего доброго, вовсе за ним не приедет, – возразил доктор.

Наконец текст готов, и бумага передана Трулоку, который спешит на почтамт. Ну а мы проследуем прямо к пункту назначения телеграммы.

Глава Х. «Королевский дуб»

Гостиная в особняке леди Мэй Пенроуз на Честер-Террас всеми окнами глядит на парк, что известно особам, вхожим к ее светлости. В этот закатный час в гостиной сидят трое, вбирая глазами золото и пурпур, что разлились по западной окраине небосвода. Кое-кто полагает, будто лондонским закатам (даже если речь о сердце столицы – а Честер-Террас таковым не является) недостает сельской меланхолии и поэтической прелести; это ошибочное мнение. Если вам случится встречать вечернюю зарю пусть даже в центре Лондона, глядеть, допустим, из окошка под самой крышей или с любого другого возвышения на небо сквозь решетку каминных труб и шпилей, поверх крыш и даже сквозь смог, вы непременно проникнетесь и меланхолией, и поэтичностью, независимо от того, каков будет антураж.

В разговоре возникла заминка. Юный Вивиан Дарнли, то и дело бросавший взгляды на красавицу Элис Арден, чьи огромные темно-серые глаза апатично наблюдали смешение дивных оттенков на небесной палитре, решился прервать паузу замечанием пусть не слишком глубокомысленным и не особенно новым, зато, как он надеялся, импонирующим настроению девушки, которая вдруг показалась ему печальной.

– Интересно, – начал Дарнли, – отчего нам свойственно грустить на закате – ведь он так прекрасен?

– Лично я никогда не грущу на закате, – возразила леди Мэй Пенроуз, словно бы утешая Дарнли. – По-моему, в качественном закате есть что-то очень приятное; по крайней мере, должно быть, недаром же птички заводят свои трели именно в этот час – уж им-то, значит, весело? А вы как считаете, Элис?

Элис, по всей видимости, думала об иных материях, поскольку отозвалась она вяло и не изменив выражения лица:

– Да, конечно.

– Слыхали, мистер Дарнли? Теперь можете спеть «Предоставь меня печали»[19], ибо мы не собираемся заодно с вами тоскливо взирать на небеса. Лично я никогда не понимала, что притягательного в унынии, и, хотя вкус у каждого свой, как раз этот кажется мне сомнительным.

Пристыженный старшей дамой и игнорируемый дамой юной, Вивиан Дарнли со смехом выдал:

– Зато мне понятна эстетика печали; и заметьте, к унынию это чувство не имеет отношения. Я толковал об эмоциях, которые вызывает высокая поэзия; редко кто находит в них прелесть.

– Не обращайте внимания на этого печальника, Элис; будемте говорить о том, что близко нам всем. Нынче до меня дошел один слушок; возможно, мистер Дарнли, вы прольете на дело толику света. Вы ведь, кажется, доводитесь родственником мистеру Дэвиду Ардену?

– Да; хоть родство и очень дальнее, я им чрезвычайно горжусь, – с готовностью отвечал молодой человек, быстро взглядывая на Элис.