Джозеф Шеридан – Призрак мадам Кроул (страница 32)

Эта история чрезвычайно заинтересовала меня, тем более что она связана с такими удивительными местами. Долго упрашивать моего нового знакомого не пришлось. Едва мы снова уселись, маленький горбун начал рассказывать:

«Поместье было в прекрасном состоянии, когда его унаследовал сэр Доминик. Он устраивал замечательные пирушки. Гуляли в этом доме от души, каждому гостю были рады! Всегда звучала музыка – любой волынщик находил здесь крышу над головой. Вино – отличного качества, из бочек! – лилось рекой, а пива и сидра хватило бы, чтобы пустить вплавь корабли. Свечей горело столько, что можно целый город спалить. Пиры продолжались все лето, пока погода не портилась и земля не размокала от дождя. Это было время, когда приближалась ярмарка Аллибал-Киллудин, и местным жителям приходилось забывать о развлечениях и заниматься свиньями и коровами. Но сэр Доминик и тогда продолжал веселиться. Нет ни одного способа избавиться от денег и поместий, которые он бы ни испробовал – выпивка, игра в кости, карты, скачки… И прошло не так много лет, когда поместье оказались заложенным, а сэр Доминик – в бедственном положении. На людях он храбрился, пока мог, распродавая собак и большую часть лошадей, затем объявил, что собирается отбыть во Францию. И действительно уехал на некоторое время, и в течение двух или трех лет о нем не было никаких вестей. Но однажды ночью в большое кухонное окно неожиданно раздался стук. Был одиннадцатый час вечера, и старый дворецкий Коннор Хэнлон, мой дедушка, сидел в одиночестве у камина, грея ноги. В ту ночь с гор дул пронзительный восточный ветер, он глухо свистел в верхушках деревьев и одиноко завывал в печных трубах».

Рассказчик взглянул на ближайшую трубу, видимую с его места, и продолжил:

«Поэтому дворецкий не сразу понял, что кто-то стучит в окно. Но вот он встал и разглядел лицо своего хозяина. Мой дедушка был рад видеть его живым и здоровым, потому что уже давно о нем ничего не слышал. Но к радости примешивалось сожаление: особняк за время отсутствия хозяина сильно изменился. Ведь только дворецкий и старый Джагги Бродрик присматривали за домом, да еще конюх. Больно было смотреть, как бедняга-хозяин возвращается в разоренное жилище.

Сэр Доминик пожал Кону руку и сразу заговорил:

– Мне нужно сказать тебе пару слов. Моя лошадь осталась у Дика в конюшне – возможно, она мне снова понадобится этой ночью, а может, уже никогда не понадобится.

И с этими словами он зашел в просторную кухню, взял табурет и сел, чтобы согреться у огня.

– Садись, Коннор, напротив меня, и послушай. И не бойся высказывать все, что думаешь.

Он задумчиво смотрел на огонь, протягивая руки к теплу, и выглядел очень усталым.

– А чего мне бояться, мастер Доминик? – отозвался мой дедушка. – Вы были хорошим хозяином для меня, и ваш отец тоже, упокой господи его душу. Честно вам признаюсь – и черт меня побери, если солгу, – я горой встал бы за любого Сарсфилда из Дюнорана, а тем более за вас, и у меня есть для этого все основания.

– Со мной все кончено, Кон, – возразил сэр Доминик.

– Боже упаси! – выдохнул мой дедушка.

– Поздно обо мне молиться, – продолжал его хозяин. – Последняя гинея ушла, и это старое поместье последует за ней. Его придется продать, и я сам не знаю, зачем приехал сюда – словно призрак, который в последний раз оглядывается, перед тем как уйти в темноту.

Потом сэр Доминик попросил дворецкого в случае его кончины передать кое-что его двоюродному брату Пэту Сарсфилду в Дублин. Это были дубовая шкатулка, стоявшая в чулане рядом с его комнатой, шпага и пистолеты, с которыми их дед воевал в Огриме, и еще две или три сохранившиеся вещи подобного рода.

– Кон, говорят, если дьявол ночью даст тебе денег, утром в кошельке ты не найдешь ничего, кроме камешков, щепок и ореховой скорлупы, – добавил он затем. – Будь я уверен, что нечистый играет честно, я заключил бы с ним сделку.

– Боже упаси! – испугался мой дедушка, вздрогнув, затем встал и перекрестился.

– Еще говорят, в стране полно людей, которые ждут записи в армию короля Франции. Если встречу вербовщика, то не откажусь от его предложения. И так вся жизнь пошла наперекосяк! Сколько времени прошло с тех пор, как мы с капитаном Уоллером стрелялись в Нью-Касле?

– Шесть лет, мастер Доминик, и вы с первого выстрела раздробили ему бедро.

– Да, так и было, Кон. Лучше бы вместо этого он прострелил мне сердце. Есть у тебя виски?

Дедушка достал из буфета бутылку, а его хозяин плеснул немного в чашку и жадно выпил.

– Пойду посмотрю, как там лошадь, – бросил сэр Доминик, вставая и закутываясь в плащ для верховой езды. Его взгляд полыхал странным огнем, как будто он задумал что-то плохое.

– Да я сам сию минуту сбегаю в конюшню и присмотрю за вашей лошадью, – запротестовал мой дедушка.

– Ладно, я не собираюсь в конюшню, – остановил его сэр Доминик. – Признаюсь, потому что ты и сам уже все понял. Я пойду через олений парк. Может, и вернусь, тогда ты увидишь меня через час. Но в любом случае тебе лучше не ходить за мной – иначе я тебя застрелю, а это станет плохим концом нашей дружбы.

Сказав это, Сарсфилд решительно двинулся по коридору, повернул ключ в боковой двери в том его конце и вышел на траву, под лунный свет и холодный ветер. И мой дедушка смотрел, как его хозяин тяжело идет к парковой ограде парка, затем скрепя сердце закрыл за ним дверь.

Дойдя до середины оленьего парка, сэр Доминик остановился и задумался. Ведь когда он выбегал из дома, решения так и не принял. Виски не прояснило его мысли, лишь придало смелости.

Несчастный не чувствовал пронизывающего ветра, не боялся смерти, его беспокоило только одно: каким позором он покрыл свой древний род.

И тогда сэр Доминик решил, что если, добравшись до леса Мурроу, не придумает ничего лучшего, то повесится на одной из дубовых ветвей на собственном галстуке.

Ночь стояла ясная, лунная. И хоть время от времени луну закрывали небольшие облачка, даже в такие моменты было светло, почти как днем.

Сэр Доминик направился к лесу Мурроу, да так быстро, что сам удивился. Казалось, каждый шаг переносил его вперед на целых три. Не прошло и минуты, как Сарсфилд оказался среди больших дубов, тянувшихся корнями друг к другу. Их ветви простирались над головой, как балки разрушенной крыши. Луна светила сквозь них, отбрасывая тени, которые сгущались и извивались змеями, черные, как мои ботинки.

К этому времени сэр Доминик немного протрезвел, замедлил шаг и подумал, что лучше бы записаться в армию французского короля. Стоило хотя бы поразмыслить, что это может ему дать. Ведь покончить с собой он может в любое время. Но ему не хотелось вот так сразу возвращаться домой, откуда ушел, уже почти сделав выбор.

И как только Сарсфилд отказался от намерения сводить счеты с жизнью, он услышал звонкие шаги по сухой земле. Ему навстречу шел щеголеватый джентльмен.

Этот человек в офицерской треуголке с золотым галуном и в форме французского офицера был красив и молод, как и Доминик.

Незнакомец остановился напротив сэра Доминика. Тот тоже замер на месте.

Два джентльмена сняли шляпы друг перед другом, и незнакомец заговорил:

– Я набираю солдат, сэр, – заявил он, – для моего господина. Вот увидите: мои деньги не превратятся к утру в камешки, щепки и ореховую скорлупу.

С этими словами он вытащил большой кошелек, полный золота.

Едва взглянув на незнакомца, Доминик уже знал, кто это, и волосы на голове встали дыбом.

– Не бойтесь, – продолжал тем временем джентльмен, – эти деньги вас не обожгут. Если они окажутся настоящим золотом и помогут вам процветать, я готов заключить сделку. Сегодня последний день февраля. Я буду служить вам семь лет, а после окончания этого срока вы станете служить мне. Я вернусь за вами, когда пройдут семь лет, когда стрелка часов пересечет отметину, разделяющую февраль и март. И вы уйдете со мной. Вы не сочтете меня плохим хозяином – как не сочтете и плохим слугой. Я люблю свою собственность и владею всеми удовольствиями и славой мира. Сделка вступает в силу с этого дня, и ее срок истекает в полночь в последний день февраля в таком-то году – он назвал сэру Доминику год. Я забыл эту дату, но ее легко вычислить. – Если вы предпочитаете подумать, я даю вам на размышление восемь месяцев и двадцать восемь дней, затем вы встретите меня здесь и подпишете документ. Я многое могу сделать для вас, но если вы откажетесь, все, что вы получите от меня, исчезнет. Вы станете таким же, как сегодня, – нищим, готовым повеситься на первом же дереве. Решайте.

Ну и в конце концов сэр Доминик решил не спешить с самоубийством и вернулся в дом с большим кошельком, полным денег, круглым, как ваша шляпа.

Можете быть уверены – мой дедушка очень обрадовался, так скоро увидев хозяина в целости и сохранности. Сэр Доминик вошел в дверь кухни и швырнул на стол мешок с деньгами. Затем выпрямился и расправил плечи, словно избавился от тяжкой ноши. И уставился на мешок, а дедушка смотрел то на него, то на мешок и снова на него. Сэр Доминик был бледен как полотно.

– Я не знаю, Кон, что в нем, – признался он. – Это самый тяжелый груз, который я когда-либо нес.

Сарсфилд, казалось, боялся открывать кошелек, поэтому велел дедушке подбросить в печь побольше торфа и дров, чтобы разжечь яркий огонь, и лишь затем решился. И конечно же, тот оказался набит золотыми гинеями, новенькими и блестящими, будто только-только с монетного двора.