Джозеф Шеридан – Дух мадам Краул и другие таинственные истории (страница 51)
У старого Лоренса таинственное свечение вызывало недовольство и тревогу; чтобы выследить неизвестного наглеца, он перепробовал множество всевозможных хитростей, но тщетно. Однако можно считать неоспоримым фактом (как я полагаю), что любое явление, сколь бы ошеломляющим оно вначале ни казалось, вскоре перестает беспокоить и даже удивлять наблюдателей, если оно повторяется достаточно регулярно и не дает никаких новых поводов для страха.
Таким образом, обитатели замка привыкли к загадочному свету. Он не причинял им вреда. Старый Лоренс, когда выходил на заросший травой двор, чтобы выкурить в одиночестве трубку, бросал обыкновенно тревожный взгляд на неяркий огонек, видневшийся в темном проеме, и бормотал молитву или ругательство. Но от охоты на неизвестного чужака он отказался, признав ее безнадежной затеей. Что касается Пегги Салливан, старой служанки, выполнявшей самую различную домашнюю работу, то она избегала смотреть на заколдованное окошко, а если все же замечала случайно краем глаза его тусклое свечение, то осеняла себя крестом или принималась перебирать четки, причем складки на ее морщинистом лбу еще более углублялись, а лицо покрывалось мертвенной бледностью и испуганно вытягивалось. Ее не успокаивало легкомыслие, с которым молодые леди, утратившие всякое почтение к призраку (ибо привычка рождает пренебрежение), вели о нем разговор и даже шутили.
Глава V
Человек с красной отметиной
Однако когда улеглись прежние тревоги, возникла новая: Пегги Салливан клятвенно уверяла, что видела в час заката, перед возвращением молодых леди с вечерней прогулки, как из того самого окна выглянуло худое лицо с безобразной красной отметиной во всю щеку.
Этот рассказ показался им вздорным, но все же породил известное возбуждение, которое по утрам находило себе выход в веселье, а когда на огромное безлюдное здание спускалась ночь – в легком трепете, не лишенном, впрочем, приятности. Затем, однако, искорка веры разгорелась внезапно в настоящий костер.
Старый Лоренс, не склонный к снам наяву, обладатель холодной головы и ястребиного глаза, узрел ту же фигуру и в тот же самый вечерний час, когда ровный закатный свет окрасил верхушки башен и кроны росших вокруг высоких деревьев.
Старик вошел через большие ворота во двор, и его слуха тут же достиг резкий тревожный щебет, какой издают воробьи при виде кошки или ястреба; провожая глазами стайку, вспорхнувшую из густого плюща, которым была увита стена слева, старый Лоренс случайно перевел взгляд на башню и вздрогнул: в нише того окна, где появлялся огонек, стоял, скрестив руки, худой нескладный человек; локтями он опирался на каменную перекладину окна и смотрел вниз, на губах его играла странная болезненная улыбка, на одной из желтых ввалившихся щек виднелась красная «винная» отметина.
– Ну вот ты и попался наконец, негодяй! – воскликнул Ларри в странной ярости и страхе. – А ну спрыгивай сюда, на траву, и сдавайся, а не то я тебя застрелю.
Подкрепив свою угрозу ругательством, он вытащил из кармана камзола кобуру с длинным пистолетом, который всегда носил при себе, и ловко прицелился.
– Считаю до десяти: раз, два, три, четыре. Шаг назад, и я стреляю, имей в виду; пять, шесть… лучше поторапливайся… семь, восемь, девять… ну, прыгай, пока не поздно. Нет? Тогда получай… десять!
Грянул выстрел. Ларри был меткий стрелок, а от зловещего незнакомца его отделяли каких-нибудь пятнадцать ярдов. Но на этот раз Ларри позорно промахнулся: пуля отклонилась на целый ярд вбок и попала в каменную стену, выбив немного белой пыли, а чужак даже не изменил своей небрежной позы и продолжал все так же сардонически улыбаться.
Ларри охватили досада и злость.
– Теперь-то уж тебе не уйти, красавчик! – сказал он с ухмылкой, заменяя дымящийся пистолет запасным, заряженным.
– Во что это ты палишь, Ларри? – послышался совсем рядом знакомый голос, и Ларри увидел хозяина, которого сопровождал красивый молодой человек в плаще.
– В злодея, ваша честь, там, в окне.
– Но там же никого нет, Ларри, – произнес Де Лейси с улыбкой, до которой не так уж часто снисходил.
На глазах у Ларри фигура в окне потускнела и, не отступая, как бы растворилась в воздухе. Висячий пучок желтого и красного плюща подозрительно покачивался в том месте, где было лицо, разрушенная и выцветшая каменная кладка в глубине комнаты повторяла очертания и окраску рук и туловища, а две неровные полосы красно-желтого лишайника, с их изогнутым контуром, напоминали две длинные худые икры. Ларри перекрестился, провел рукой по взмокшему лбу, протер глаза и не сразу сумел заговорить. Это было дьявольское наваждение: он мог бы поклясться, что рассмотрел лицо неизвестного вплоть до мельчайших черточек, видел кружева и пуговицы на плаще и камзоле, даже длинные ногти и тонкие желтые пальцы над поперечиной окна, где не осталось теперь ничего, кроме ржавых пятен.
Молодой человек, прибывший с Де Лейси, задержался в замке на ночь и с явным удовольствием принял участие в семейной трапезе. Красота и забавные шутки младшей из сестер, видимо, заставили этого веселого и красивого француза пожалеть о том, что время пробежало быстро и наступил час прощания.
Рано утром гость уехал, а Ултор Де Лейси завел со старшей дочерью долгий разговор, пока младшая, как обычно по утрам, сбивала масло (ибо помимо прочего имущества эти proles generosa[10] сумели сохранить за собой и смирную маленькую коровку Керри).
Отец рассказал Элис, что, уехав в последний раз из Капперкуллена, посетил Францию, что монарх был добр и благорасположен и для ее сестры Уны устроилась прекрасная партия. Высокородный молодой джентльмен не располагал большим богатством, однако же имел земельные владения и nom de terre[11], а также армейский капитанский чин. Короче говоря, это был тот самый джентльмен, с которым они простились утром. Распространяться о том, какого рода дела призвали гостя в Ирландию, не было необходимости. Де Лейси, однако, воспользовался этим случаем, дабы представить молодого человека своей дочери, и убедился, что знакомство произвело на него как раз то впечатление, какое было желательно.
– Тебе, дорогая Элис, как ты знаешь, назначено поступить в монастырь. В противном случае…
Отец на мгновение заколебался.
– Ты прав, дорогой отец, – целуя ему руку, отвечала Элис, – монастырь – моя судьба, и никакие земные привязанности и соблазны не отвлекут меня от этого святого предназначения.
– Как бы то ни было, – произнес отец, отвечая на ее ласку, – неволить тебя я не намерен. В любом случае ты удалишься в монастырь не ранее, чем выйдет замуж Уна. А это, ввиду многих веских обстоятельств, произойдет через год, а то и позднее; тогда мы оставим наше нынешнее странное и убогое обиталище и отправимся в Париж; там имеется немало подходящих монастырей, числящих среди своих сестер благороднейших дам Франции; а благодаря брачному союзу Уны продолжит существование если не имя, то, по крайней мере, наши кровь, род, дворянский титул, которые, если только есть на земле справедливость, вновь обретут могущество и достоинство в стране, видевшей их былую славу и временные невзгоды. Между тем нам следует скрывать эти планы от Уны. Здесь она надежно укрыта от поклонников и от любви, однако же, узнав, что рука ее твердо обещана, Уна может закапризничать или возроптать, что будет неприятно и мне, и тебе; поэтому храни все в секрете.
Тем же вечером Ултор Де Лейси отправился с Элис на прогулку вдоль стен их жилища; они вели серьезный разговор, и отец, как обычно, смутными намеками обрисовал дочери один из тех воздушных замков, что постоянно занимали его воображение и оживляли увядающие надежды.
Они прошлись по красивой темно-зеленой лужайке, в тени от серых стен замка и от леса, местами подступавшего вплотную, и, обогнув колокольную башню, обнаружили незнакомца, шагавшего им навстречу. Элис никогда еще не видела здесь чужих, за исключением гостя, привезенного отцом, и поэтому от удивления и испуга застыла на месте.
Однако не только неожиданность появления, но, главное, сама внешность незнакомца вызывала неприятные чувства. Он был очень странен на вид: высок, худ и неуклюж, одет в грязное платье будто бы испанского покроя, коричневый плащ с кружевами и выцветшие красные чулки. Худые ноги незнакомца были длинны, так же как руки, ладони и пальцы; необычной длиной отличалось и болезненное лицо с унылым носом; на лице играла хитрая саркастическая улыбка, больше половины щеки занимало иссиня-красное пятно.
Проходя мимо отца и дочери, незнакомец, неприятно скосившись, тонкими бесцветными пальцами прикоснулся к своей шляпе, а потом завернул за угол. Отец и дочь проводили его глазами.
Ултора Де Лейси охватил вначале, казалось, безграничный ужас, а затем внезапная неистовая ярость. Он уронил на землю трость, выхватил шпагу и, не обращая ни малейшего внимания на дочь, кинулся вдогонку за незнакомцем.
Удалявшаяся фигура мелькнула еще раз, прежде чем скрыться за дальним углом. Перо на шляпе, гладкие волосы, кончик ножен, развевающийся край плаща, красный чулок и пятка – вот и все, что увидел Ултор Де Лейси.
Когда Элис догнала отца, он по-прежнему держал в руке обнаженную шпагу и был охвачен малодушным волнением.