Джозеф Шеридан – Дух мадам Краул и другие таинственные истории (страница 43)
Она повторяла эти бессвязные обрывки фраз вплоть до прихода священника. Герард Доув начал, вполне естественно, опасаться, что страх или дурное обращение лишили бедняжку рассудка, и, судя по внезапности ее появления в столь поздний час, по обезумевшим от ужаса глазам, заподозрил, что она сбежала из приюта для умалишенных и боится неминуемой погони. Он решил, что, как только усилиями священника, которого она с таким нетерпением ждет, разум бедняжки отчасти успокоится, он тотчас же обратится за советом к врачам, а до тех пор художник не отваживался ни о чем спрашивать ее, ибо боялся неосторожным вопросом оживить болезненные воспоминания, излишне взволновать несчастную. Вскоре прибыл священник – человек аскетического вида и почтенного возраста, один из тех, кого Герард Доув искренне уважал за мудрость и искушенность в спорах. Обладатель высоких моральных устоев, тонкого интеллекта и холодного сердца, окружающим он внушал скорее священный трепет, нежели христианскую любовь. Он вошел в переднюю и заглянул в спальню, где, откинувшись на подушки, лежала Роза; завидев его, бедная девушка зарыдала:
– Святой отец, помолитесь за меня. Волею судьбы я ввергнута в лапы сатаны и только от Неба ожидаю спасения.
Чтобы читатель мог лучше понять, что происходило дальше, я опишу взаимное расположение участников этой ужасной сцены. Старый священник и Шалкен находились в передней, уже описанной мною, куда выходила дверь спальни; Роза лежала в спальне, за приоткрытой дверью; возле кровати, внимая горячим мольбам девушки, стоял ее опекун; одна свеча горела в спальне, еще три – в передней. Священник прочистил горло, собираясь приступить к молитве, но не успел он начать, как внезапный порыв ветра задул свечу, освещавшую спальню, где лежала бедная девушка. В испуге Роза воскликнула:
– Годфри, принесите свечу! В темноте оставаться опасно.
Повинуясь мгновенному порыву, Герард Доув на миг забыл страстные увещевания племянницы и шагнул к дверям спальни.
– О боже! Нет, дядя, не уходи! – вскрикнула несчастная, вскочила с кровати и кинулась за ним, пытаясь схватить Герарда за рукав, остановить его. Но было поздно – едва он перешагнул через порог, как дверь, отделяющая спальню от передней, захлопнулась, словно от сильного сквозняка. Доув с Шалкеном бросились к двери, но, сколько ни старались, не могли ни на волосок сдвинуть ее. Из спальни доносились пронзительные вопли, полные невыразимого ужаса. Шалкен и Доув налегли изо всех сил, но напрасно. За дверью не слышалось шума борьбы, лишь крики звучали все громче; вдруг до них донесся скрип вывинчиваемых болтов, которыми крепилась оконная решетка. Вскоре решетка с грохотом упала на подоконник, звякнуло распахнутое окно. Девушка испустила последний вопль, исполненный нечеловеческой боли и муки, и внезапно наступила мертвая тишина. По полу, от кровати к окну, прошуршали легкие шаги; в тот же миг дверь подалась, и мужчины, ломившиеся в нее изо всех сил, с разбегу влетели в комнату. Там никого не было. Окно было раскрыто. Шалкен вскочил на стул и окинул взглядом улицу и канал. На улице не было ни души, однако он заметил, а может быть, ему почудилось, будто по широкой глади канала медленно разбегаются круги, словно мгновение назад в воду погрузилось тяжелое тело.
С тех пор никто никогда не видел больше бедняжки Розы и не слышал ничего о ее таинственном поклоннике. Ни единый намек не помог безутешному художнику проникнуть в хитросплетения лабиринта и хоть на шаг приблизиться к разгадке. Однако вскоре произошел загадочный случай, который, пусть дотошный читатель и не сочтет его доказательством, все же произвел на Шалкена неизгладимое впечатление. Через много лет после описанных нами событий Шалкен, давно сменивший место жительства, получил известие о смерти отца и о предстоящих похоронах его в одной из роттердамских церквей. Шалкену с трудом удалось добраться до Роттердама вечером того дня, на который были назначены похороны. Он обнаружил, что погребальная процессия еще не прибыла на место: дорога от отцовского дома до кладбища была неблизкая. День клонился к вечеру, а катафалк с телом был еще в пути.
Шалкен направился к церкви – двери оказались не заперты. Церковные служки заранее получили уведомление о готовящихся похоронах, и склеп, где должно было упокоиться тело, стоял открытым. Причетник, завидев в проходе пришедшего на похороны хорошо одетого господина, гостеприимно пригласил его погреться у огонька, который он обычно разводил зимой в очаге, в каморке, где дожидался появления убитых горем родственников; каморка эта узенькой лестницей сообщалась с расположенным ниже склепом. В этой каморке и расположились Шалкен с собеседником. После нескольких неудачных попыток втянуть гостя в разговор причетнику пришлось набить табаком старую трубку, вечную спутницу его одиноких вечеров. Усталость после сорокачасового поспешного путешествия пересилила горе и печаль, и Шалкен крепко уснул. Проснулся он оттого, что кто-то осторожно тряс его за плечо. Сначала он подумал, что его разбудил причетник, но того в каморке не было. Художник стряхнул с себя сон и, оглядевшись по сторонам, различил в полумраке женскую фигуру с лампой в руке, одетую в легкое белое платье, край которого прикрывал лицо наподобие вуали. Женщина метнулась от него к ступеням, ведущим в склеп. Шалкен почувствовал смутную тревогу; ему неодолимо захотелось последовать за незнакомкой. Он рванулся к склепу, но, дойдя до лестницы, застыл на месте. Незнакомка тоже остановилась и медленно обернулась. Лампа осветила черты ее лица – перед художником стояла его первая любовь, Роза Вельдеркауст. В лице ее не было ни страха, ни печали. Напротив, губы ее изогнулись в той лукавой улыбке, которой в былые дни так часто любовался юный художник. Любопытство, смешанное с благоговейным восторгом, побудило Шалкена отправиться следом за призраком, если это и вправду был призрак. Девушка спустилась по лестнице – Годфри шел следом за ней – и повернула налево, в узкий коридор. К его крайнему изумлению, она привела его в комнату, убранную по голландской моде прошлых лет, такую же, какие увековечил на своих картинах его учитель Герард Доув. Комната была обставлена роскошной старинной мебелью; в углу стояла кровать с балдахином на четырех столбиках, занавешенная тяжелыми черными шторами. Девушка то и дело оборачивалась к нему с прежней очаровательной улыбкой на устах; подойдя к кровати, она откинула занавеси, и в свете масляной лампы взгляду объятого ужасом художника предстало мертвенно-серое лицо Вандерхаузена, неестественно прямо сидевшего на постели. При виде его дьявольской усмешки Шалкен без чувств рухнул на пол, где его и обнаружили на следующий день служки, пришедшие закрыть склеп. Он лежал в просторной нише, куда давно никто не заглядывал, возле большого гроба, стоявшего, дабы в него не проникли черви, на четырех невысоких столбиках.
До последнего вздоха Шалкен не сомневался в реальности видения и оставил после себя любопытное доказательство того, сколь сильное впечатление произвело оно на его бурную фантазию. Я говорю о картине, написанной вскоре после описанного здесь случая. Ценность ее не только в том, что в ней ярче всего выразились характерные черты искусства художника; это полотно – портрет первой возлюбленной живописца, Розы Вельдеркауст, чья таинственная судьба никогда не перестанет волновать пылкие сердца потомков.
Отчет о странных событиях на Онжье-стрит
Моя история не стоит, пожалуй, того, чтобы ее пересказывать и уж во всяком случае – излагать на бумаге. Правда, временами, когда меня об этом просили, я рассказывал ее у камина зимним вечером после обеда: на умных внимательных лицах слушателей играли отблески яркого огня, за окном дул, завывая, холодный ветер, а в доме было хорошо и уютно, и мою повесть принимали довольно благосклонно, как, впрочем, и любую другую в такой обстановке. Однако же исполнить ваше желание – значит пойти на риск. Перо, чернила и бумага – для изображения чудес инструмент чересчур холодный, а читателю, в отличие от слушателя, палец в рот лучше не класть. Но если вы убедите своих друзей взяться за этот рассказ с наступлением ночи, после захватывающей беседы у камина, предметом которой были тайны и ужасы, короче, если вы обеспечите мне такую mollia tempora fundi [4], то я смелее возьмусь за работу и скажу то, что имею сказать. Итак, предполагая, что мои условия соблюдены, я не стану больше тратить слова впустую, а просто поведаю вам, как все было.
Мы вместе с моим двоюродным братом Томом Ладлоу изучали медицину. Думаю, что, не откажись Том от этой профессии, он бы в ней преуспел, но он предпочел церковь, бедняга, и умер молодым – подхватил заразную болезнь, когда исполнял долг милосердия. Распространяться о его характере здесь нет надобности, скажу только, что он был человек уравновешенный, притом искренний и веселый, безупречно правдивый и с темпераментом, нисколько не похожим на мой – чувствительный и возбудимый.
В то время, когда мы посещали лекции, мой дядя Ладлоу, отец Тома, купил три или четыре старых дома на Онжье-стрит, один из которых пустовал. Дядя обитал за городом, и Том предложил, чтобы мы вдвоем поселились в пустом доме, пока его кто-нибудь не снимет; таким образом мы убивали двух зайцев: перебирались ближе к местам учебы и развлечений и освобождались от необходимости еженедельно вносить квартирную плату.