Джозеф Шеридан – Дух мадам Краул и другие таинственные истории (страница 27)
Уильям Фельтрэм не сумел собрать большого состояния. Денег, скопленных им, хватило бы на женитьбу, и только. Люди благоразумные, пожалуй, сочли бы, что этого маловато. Но он наконец вернулся домой, в Англию, долгая жизнь на Востоке не подорвала его здоровья, а привычка к нескончаемой борьбе с невзгодами воспитала в нем дисциплину воли и разума. Поэтому он справедливо считал, что сумеет найти способы пополнить семейный бюджет; к тому же сотня-другая фунтов в год принесла бы его семье больше счастья, чем другим – многие сотни тысяч.
Влюбленные познакомились пять лет назад во Франции, куда привели Уильяма неотложные дела индийской фирмы, в которой он служил.
Утонченный вкус, который, как принято считать, от рождения присущ людям благородной крови, любовь к искусству, незаурядные способности к музыке и рисованию привлекли к Уильяму внимание небольшой компании путешественниц, которую возглавляла почтенная леди Харботтл. Узнав, что его фамилия Фельтрэм, мисс Дженет, ныне леди Мардайкс, через общего друга навела о нем справки и выяснила много такого, что еще сильнее подогрело интерес девушек к молодому красавцу. Дело закончилось знакомством, которое благодаря мужественному и в то же время мягкому характеру Уильяма, а также его недюжинному таланту собеседника вскоре перешли в близкую дружбу.
Фельтрэм решил самостоятельно прокладывать себе путь в жизни, он был горд и в придачу достаточно состоятелен для того, чтобы не подвергать свою гордость испытанию ненужными соблазнами. Он не получал писем ни от кого, кроме своего брата – через общего друга в Лондоне, а впоследствии – от Гертруды. Печальные новости, которые она сообщала о Филипе Фельтрэме, сильно встревожили Уильяма.
Когда леди Мардайкс увидела гостя, восторгу ее не было предела. Она уже давно выстроила для кузины планы на будущее и не собиралась отступать. Уильяму Фельтрэму отводилась в дар ферма с пастбищами, принадлежавшая поместью Мардайкс, или, по собственному выбору, он мог оставить ферму в составе поместья и делить прибыль с землевладельцами. Такой вариант устраивал бы всех троих. Ферма располагалась неподалеку, всего в полумиле вверх по озеру, там был уютный домик и сад. Леди Мардайкс могла бы часто видеться с кузиной, а Гертруда и ее муж гостили бы в Мардайкс-Холле хоть каждый день.
Леди Мардайкс так настаивала на своем плане, что Уильям и Гертруда не могли отказаться. Они переселились на ферму тотчас же после свадьбы, и не было на свете семьи счастливее их.
Но была ли счастлива сама леди Мардайкс? Обошли ли ее сердечные муки, которые, по мнению каждого смертного, неведомы никому, кроме него самого? Всю жизнь она мечтала о детях, но надежды ее снова и снова терпели крах.
Однажды у нее родился прелестный малыш; он прожил недолго и умер в возрасте двух лет. Больше у леди Мардайкс не было детей; ничьи звонкие голоса не нарушали сумрачную тишину опустевшей детской. Такова была печаль, терзавшая ее; мужчинам не дано понять ее глубины.
У бедняжки был и другой повод для переживаний: сэр Бейл Мардайкс, судя по всему, испытывал к Уильяму Фельтрэму необъяснимую неприязнь. Поначалу он тщательно прятал свои чувства, выдавая себя лишь хмурыми взглядами, но впоследствии нерасположение усилилось, и сэр Бейл не скрывал, что ему не терпится избавиться от Уильяма Фельтрэма. Сэр Бейл изобретал многочисленные предлоги для того, чтобы помешать жене встречаться с Фельтрэмами, и в конце концов напрямик заявил, что Уильяму Фельтрэму пора искать новое жилье.
Леди Мардайкс горячо молила мужа, заливаясь слезами, ибо знала, что, если по соседству не будет Гертруды, одиночество ее жизни станет невыносимым.
Наконец сэр Бейл соизволил пролить некоторый свет на мотивы своей вражды. Существует, поведал он жене, старинная легенда, согласно которой имение Мардайкс-Холл перейдет в руки одного из членов семейства Фельтрэм. Потому он инстинктивно не доверяет этой фамилии. Так что неприязнь эта возникла не на пустом месте; сэр Бейл просто защищает поместье от козней коварной семьи. Старый Требек, по его мнению, тоже приложил сюда руку. Филип Фельтрэм наверняка рассказал и ему, что Мардайкс-Холл отойдет роду Фельтрэмов. Что ж, пусть плетут заговоры, сколько им заблагорассудится; он, сэр Бейл, позаботится о том, чтобы никто не посмел обездолить его семью. Он не желает, чтобы жена его осталась без положенной доли наследства или чтобы дети, буде они появятся, пошли по миру.
Речи сэра Бейла походили на бред безумца, но первым, кто высказал эту дикую мысль, был все-таки Филип Фельтрэм. Подозрительность сэра Бейла основывалась на смутном, трудно определимом суеверном чувстве, в котором он не признался бы даже самому себе. Он горько корил себя за то, что позволил Уильяму Фельтрэму поселиться у себя в поместье.
Уильям Фельтрэм, доведенный до отчаяния выпадами баронета, всерьез подумывал о том, чтобы бросить ферму и поискать подобное занятие в другом месте.
Однажды, прогуливаясь в густом лесу, что растет на берегу озера вокруг фермы, он обсуждал эту мысль сам с собой, то и дело повторяя:
– Может быть, бросить все и вернуть ему аренду?
Вдруг чей-то голос поблизости произнес:
– Держись за ферму, дурак! Держись крепче, дур-рак! Держись, дур-рак!
Место было пустынное, и Уильям остановился, не понимая, откуда исходит таинственный голос. Вдруг с толстой ветки у него над головой спорхнул на траву огромный зелено-красно-желтый попугай ара и, то взлетая, то припадая к земле, неуклюже, но довольно проворно исчез из виду в густой чаще леса. Больше Уильям его не видел. Происшествие напомнило ему Робинзона Крузо и его птицу. Дело, однако, осложнялось тем, что у Уильяма никогда не было попугая; к тому же его напугала удивительная созвучность слов бестолковой птицы собственным мыслям.
Вернувшись домой, Уильям рассказал о случившемся жене. Поскольку люди, ведущие одинокую жизнь и к тому же много выстрадавшие, склонны к суевериям, Гертруда не посмеялась над удивительным приключением, как наверняка поступила бы, находись она в более здравом расположении духа.
Уильям с женой долго обсуждали, что же делать с фермой. Решимость их подогревалась тем, что всего в пятнадцати милях от Мардайкс-Холла землевладелец выставил на торги точно такую же ферму. Гертруда, страдавшая от недружелюбия сэра Бейла тем сильнее, что она приходилась ему дальней родственницей – они выяснили это, сверив записи о рождении, – весьма энергично настаивала на переезде. Она уговаривала мужа с чисто женской настойчивостью и изобретательностью. Однако вскоре пыл ее уменьшился; виной тому было очень странное сновидение.
Гертруда легла в постель, по-прежнему размышляя о том, как быть с фермой. Видимо, она заснула, хотя и не заметила этого. Даже во сне она не переставала думать о переезде. Ей казалось, что она не спит; в комнате горела свеча, Гертруда лежала, ожидая возвращения мужа, уехавшего на ярмарку в близлежащий городок Хейворт, и отчетливо видела все, что происходит в комнате. Ночь стояла душная, и окно было приоткрыто. Вдруг внимание женщины привлек тихий шелест крыльев за окном; она с удивлением увидела, что на подоконник вскочила сойка.
Гертруда села в постели, удивленная и немного напуганная прилетом столь крупной птицы. В первое мгновение она не сообразила даже вспугнуть птицу и смотрела на нее, как говорится, во все глаза. В ногах постели стоял небольшой диван; сойка стремительно упорхнула под него. Гертруда протянула руку к колокольчику и при этом раздвинула занавески, остававшиеся незадернутыми только у изножья кровати. Она с изумлением увидела, что возле постели стоит молодая женщина в черном платье, со старомодным капюшоном на голове. Незнакомка была хороша собой и смотрела на Гертруду очень ласково, но губы ее то и дело сурово сжимались, а брови хмурились, выдавая потаенную боль. Эти легкие судороги искажали ее лицо лишь на мгновение и набегали на чело не чаще раза в минуту.
Впоследствии Гертруда не могла объяснить, почему не испугалась при виде незнакомки, стоящей у ее постели, словно на правах лучшей подруги. Помимо доброты, лучившейся во взгляде, от незнакомки исходило некое влияние, подавлявшее ужас в душе Гертруды. Снежно-белой рукой незнакомка в черном прижимала к груди белый платок.
– Кто вы? – спросила Гертруда.
– Я твоя родственница, хоть ты меня и не знаешь. Я пришла сказать, чтобы ты не уезжала из Факсвелла (так называлась ферма) и не покидала Дженет. Если уедешь, я отправлюсь следом и напугаю тебя до смерти.
Ее трепещущий голос доносился едва слышно, но очень отчетливо. Гертруде казалось, что он звучит не в ушах, а где-то в голове.
Сказав так, незнакомка зловеще улыбнулась и отняла от груди платок. Под ним зияла разверстая рана, в глубине которой корчилась отвратительная змея.
Гертруда завизжала от ужаса и, спрятавшись с головой под одеяло, лежала ни жива ни мертва, пока на крик не прибежала горничная. Девушка обшарила комнату, никого не нашла, закрыла окно и, как могла, успокоила хозяйку.
Если это видение и было ночным кошмаром, плодом ее воображения, воплощением главной из противоречивых мыслей, раздиравших разум Гертруды, то, по крайней мере, оно возымело действие: миссис Фельтрэм решила не покидать Факсвелл. На том и порешили; отношения между обитателями фермы и хозяином Мардайкс-Холла оставались натянутыми.