Джозеф Конрад – Сердце тьмы (страница 60)

Остановился он в пансионе на одной из площадей Бейсуотера – части города, прежние обитатели которой могли позволить себе праздное существование, а теперешние были вынуждены зарабатывать на жизнь. Кто-то посоветовал ему там поселиться. Я впервые посетил его типическим для Лондона январским днем – днем торжества четырех дьявольских стихий (холода, сырости, грязи и сажи) вкупе с особенной клейкостью воздуха, который, как нечистое платье, облипал самою душу человека. И все же, когда я приблизился к жилищу Нельсона, за прокопченной завесой лондонского тумана мне почудилось изнурительно-роскошное сверкание далекого голубого моря. Перед моими глазами всплыли крошечными пятнышками Семь островов, самый маленький из которых венчала высокая красная крыша бунгало. Это зримое воспоминание глубоко взволновало меня, и я постучал в дверь нетвердой рукой.

Старый Нельсон (или Нильсен) поднялся из-за стола, на котором лежала потрепанная папка, набитая какими-то бумагами, снял очки и пожал мне руку. Несколько секунд мы оба молчали, потом, заметив, что я выжидательно озираюсь, Нельсон пробормотал несколько слов (из которых я разобрал только «дочь» и «Гонконг»), опустил глаза и вздохнул.

Его усы по-прежнему торчали в стороны, хотя теперь совсем побелели. Старые щеки были мягко округлы и даже не лишены некоторого румянца: нечто детское, присущее Нельсоновой физиономии, удивительным образом сделалось гораздо заметнее, чем раньше. Его наружность, как и почерк, казалась одновременно инфантильной и старческой. Возраст Нельсона выдавало глуповато-беспокойное выражение морщинистого лба в сочетании с невинным взглядом круглых глаз – слабых, постоянно моргающих, водянистых… Или их заволокли слезы?

То, что старый Нельсон полностью обо всем осведомлен, явилось для меня открытием. Преодолев первоначальную неловкость, он заговорил свободнее. Лишь время от времени мне приходилось задавать ему вопросы, если он внезапно замолкал, сцепив руки на своем жилете. Видя его в этой позе, я вспоминал, как в пору, которая ушла в далекое прошлое, он сидел точно так же на восточной веранде, тихо беседуя со мной и раздувая щеки. Сейчас старый Нельсон говорил рассудительным и немного тревожным тоном:

– Нет-нет, первые несколько недель мы ни о чем не знали. Откуда нам было знать в нашей-то глуши? Почтовые пароходы не останавливаются на Семи островах. Но однажды я на своем паруснике отправился на Банку, чтобы проверить, нет ли для меня писем. Там мне попалась в руки голландская газета. Под рубрикой морских новостей сообщалось, что английский бриг «Бонито» сел на мель неподалеку от макасарского рейда. Больше ничего. Я привез газету домой и показал Фрейе. В ней вдруг встрепенулись прежние силы. «Никогда, – кричит, – его не прощу!» – «Но, милая, – говорю я, – ты же разумная девушка. Даже самые умелые моряки, случается, теряют свои корабли. Лучше скажи мне, что приключилось с твоим здоровьем». Я стал беспокоиться из-за ее болезненного вида. О том, чтобы поехать в Сингапур, она до той поры и слышать не хотела. Однако такая разумная девочка не может долго упрямиться. «Поступайте как знаете, папа», – сказала она. Дело оказалось не из легких. Пришлось ловить пароход в море, и все-таки я благополучно ее перевез. Там, в городе, конечно, доктора. Жар. Анемия. Слегла в постель. Две или три женщины были к ней очень добры. А потом в газетах, разумеется, пропечатали всю историю. Она прочла, лежа на кушетке, возвратила газету мне, прошептала: «Хемскирк», – и потеряла сознание.

Довольно долго Нельсон смотрел на меня, моргая, и ему на глаза опять набежали слезы.

– На следующий день, – снова заговорил он, уже без всякой эмоции в голосе, – ей стало лучше, и мы долго разговаривали. Она мне все рассказала.

И тут Нельсон поведал мне со слов Фрейи ту историю, которая вышла у нее с Хемскирком, потом, подняв на меня невинный взгляд, продолжил свой собственный не совсем связный рассказ:

– «Милая, – говорю я, – ты в общем-то повела себя как разумная девушка». – «Я повела себя ужасно! – вскричала она. – И теперь у него разрывается сердце!» Она была слишком рассудительна, чтобы не понимать, что путешествовать в ее состоянии нельзя, поэтому поехал я. Она так захотела. В мое отсутствие за ней хорошо ухаживали. Анемия. Сказали, уже лучше.

– Вы его видели? – пробормотал я.

– О да, я его видел. – Нельсон опять заговорил таким тоном, словно намеревался в чем-то меня убедить. – Видел. Подошел к нему. Глаза у него провалились на целый дюйм, от лица остались кости да кожа. Скелет в грязной белой одежде. Как Фрейя могла… Но она ведь и не… Он сидел на бревне, которое вынесло на берег, а вокруг на целые мили ни одной живой души. В больнице ему остригли волосы, и они больше не выросли. Подперев подбородок рукой, он глядел на море, на котором от берега и до неба не было видно ничего, кроме этой его развалины. Когда я приблизился, он только слегка шевельнул головой и сказал: «Это ты, старик?» Вот так. Если бы вы его тогда видели, то поняли бы, что не может быть, чтобы Фрейя любила такого человека. Нет-нет, я не говорю… Вероятно, она испытывала к нему… что-то. Но действительно убежать с ним… Никогда! Она такая рассудительная… Я принялся мягко упрекать его. Он отвечал сначала вяло, а потом на меня напустился: «Написать вам? О чем? Приехать к ней? С чем? Будь я мужчиной, я бы давно увез ее, но она сделала из меня ребенка, счастливого ребенка. Скажите ей, что в день, когда на этом рифе погибло то единственное в целом мире, что мне принадлежало, я понял, что не имею никакой власти над ней…» Вдруг он сверкнул на меня запавшими глазами и прокричал: «Она тоже сюда приехала?» Я покачал головой. Куда ей? Анемия! «Ага! Так я и знал! Тогда уходи, старик, оставь меня одного с этим привидением». И он кивнул на то, что осталось от его брига. Совсем сошел с ума! Уже вечерело, и мне не очень-то хотелось оставаться с этим человеком один на один в пустынном месте. Про болезнь Фрейи я ему не сказал. Анемия… А зачем говорить? Сошел с ума! И каким же мужем он был бы для такой разумной девушки, как Фрейя? Я даже свое именьице не мог бы им оставить. Голландские власти не потерпели бы, чтобы там поселился англичанин. Тогда я еще не продал своей плантации. Махмат, мой человек, смотрел за нею, пока меня не было. Потом я продал все за бесценок голландцу-полукровке. Но ничего. Это уже не имело для меня никакого значения. Так вот. Сел я на почтовое судно, возвратился к Фрейе и все ей рассказал. «Он, – говорю, – сошел с ума. И милая моя, он ничего и никого не любил, кроме своего брига». – «Может быть, – сказала она будто бы сама себе и поглядела куда-то вдаль. Глаза у нее сделались почти как у него. – Может, это и правда. Да! Власти надо мною я бы ему не дала».

Нельсон умолк. Я сидел точно под гипнозом, и, хотя в комнате полыхал камин, меня немного знобило.

– Вот видите, – продолжал старик, – она никогда не питала к нему настоящих чувств. Она для этого слишком разумная. Я увез ее в Гонконг. Сказали, нужна перемена климата. Ох уж эти врачи! Боже мой! Зима! Десять дней холодного тумана, ветра и дождя. Пневмония. Но знаете что? Мы много разговаривали. Целыми днями и вечерами. А с кем ей было еще… Она говорила со мной, моя родная девочка. Иногда тихонько смеялась. Смотрела на меня и смеялась тихонько…

Я содрогнулся. Нельсон поднял неясный, по-детски озадаченный и огорченный взгляд:

– Она говорила: «Я не хотела быть вам плохой дочерью, папа». А я ей: «Ну конечно, моя дорогая. Ты и не могла бы». А она полежит молча и ответит: «Как знать». Еще она несколько раз себя укоряла: «Я оказалась трусихой». Больные люди, они, знаете ли, и не такое скажут. «Я была самоуверенна, упряма, капризна. Думала о собственном удовольствии. Мною двигал эгоизм или страх…» – все сокрушалась она. Но от больных людей чего только не услышишь! Однажды Фрейя до вечера пролежала в молчании, а потом говорит: «Да. Наверное, когда день настал бы, я бы не смогла уехать. Наверное! Не знаю! Задерните, папа, штору, чтобы я не видела моря. Оно для меня как упрек в моем безумии».

Нельсон судорожно глотнул воздуха.

– Ну вот, – продолжал он через несколько секунд, тихо и невнятно. – Фрейя была очень больна, очень. Пневмония. Совсем внезапно. – Он указал пальцем на ковер.

При мысли о том, как бедная девушка боролась с безумием трех мужчин, пока, не выдержав, не усомнилась в себе самой, меня охватила почти нестерпимо мучительная жалость.

– Вы сами видите, – произнес Нельсон подавленно. – Не могла она в самом деле… Она неоднократно вас поминала. Добрый друг. Разумный человек. Потому-то я и решил сказать вам лично… Чтобы вы знали правду. Она и этот непутевый малый – разве такое возможно? Ей было одиноко, и, вероятно, на какое-то время… Самую малость. Для моей Фрейи, для такой разумной девочки, и речи быть не могло о любви…

– Господи! – воскликнул я и гневно вскочил со своего места. – Да неужели вы не видите, что она от нее умерла?

Нельсон тоже встал.

– Нет-нет-нет, – забормотал он, как будто рассердившись. – Доктора! Пневмония! Упадок сил. Воспаление… Мне так сказали. Пневмо… – Он разрыдался, не докончив слова. Его руки распахнулись в жесте отчаяния, и вместо слабых уродливых оправданий раздался тихий, рвущий душу плач: – А я-то считал ее такой разумной!