Джозеф Конрад – Наследники. Экстравагантная история (страница 9)
— И… э-э… — начал он, — чем занимаетесь нынче, мистер Грейнджер?
Ли ответил, что меня принял к себе Фокс, что я далеко пойду. Я вдруг вспомнил, как говорили о Фоксе: все, кого он к себе принимал, «далеко пошли». По крайней мере, это явно видел мистер Поулхэмптон. С удивительной внезапностью он распрямился; мне это напомнило, как резко закрывается непослушный зонтик. Он стал комично и неумело учтивым — выразил надежду, что мы еще посотрудничаем в будущем; вновь напомнил, что издавал мою первую книгу (но теперь уже совсем другим тоном), и обрадовался, что в Сассексе мы соседи. Мой коттедж оказался в шести километрах от его виллы, мы даже состояли в одном гольф-клубе.
— Нужно как-нибудь выбраться на игру, а то и несколько, — сказал он. Он казался человеком, которому непросто найти с кем играть.
Затем он удалился. Как я уже сказал, он не стоил того, чтобы о нем и задумываться; но его образ мыслей, внезапная их смена меня растревожили. Это уже с абсолютной ясностью доказывало, что я «далеко пойду», а я этого не хотел — не в этом смысле. Это не так-то просто объяснить: я нуждался в работе — ненадолго, на год-другой, — потому что нуждался в деньгах, но если пойти «далеко», то искушение продолжать станет слишком сильным, а я не был уверен, что с ним справлюсь. Столь многие уже ему поддались. А что, если написать Фоксу об отказе?.. Ли снова с головой погрузился в рукопись.
— Мне отказаться? — спросил я вдруг. Хотелось решить раз и навсегда.
— О, да соглашайся, непременно соглашайся, — ответил Ли.
— И?.. — спросил я робко.
— Это твой шанс передохнуть, — подсказал он, — тебе же было тяжело.
— Наверное, если мне уже не хватило стойкости отказаться, — задумался я, — я мало что из себя представляю.
— И с этим не поспоришь, — заметил Ли. — Игра может не стоить свеч. — Я молчал. — Но все-таки надо хватать свой шанс, когда он выпадает, — добавил он.
Он продолжил читать, но снова поднял глаза, когда после размышлений я все-таки сдался.
— Ну конечно, — сказал он. — Да все будет в порядке. Ты отлично справишься. Это хорошо… и может даже быть для тебя полезно.
Так и было принято решение. Уходя, я вдруг вспомнил:
— Кстати говоря, а ты ничего не знаешь о кружке «Измерение» — «
— Впервые слышу, — покачал головой он. — А чем они занимаются?
— Собираются унаследовать землю, — ответил я.
— О, удачи им в этом деле, — сказал он.
— А ты сам, случаем, не из них? Как я понимаю, это тайное общество.
Но он уже не слышал. Я ушел молча.
Ночь в этом конкретном районе всегда действовала на меня угнетающе. В этот раз она меня растревожила — растревожила так же, так же подействовала на нервы, как та долина, где я шел с непонятной девушкой. Вспомнилось, как она говорила, что несет с собой будущее, что она символ моей собственной погибели — словом, вспомнилась вся ее чепуха. Я успокаивал себя тем, что просто устал, не в своей тарелке и тому подобное, что я открыт на милость любого кошмара. Я нырнул в Саутгемптон-роу. Прохожие, толпа, даже когда толкали меня, приносили с собой чувство безопасности.
Глава шестая
Была суббота, и министр иностранных дел, как было у него заведено, удалился от дел до понедельника в свой небольшой загородный домик неподалеку от Лондона. Я отправился туда с письмом от Фокса в кармане и уже во второй половине дня обнаружил, что безо всякого стеснения беседую с тетей министра — пожилой стройной дамой с внимательным взглядом и обширными познаниями в европейской политике. У нее были довольно резкие манеры, одежду она носила деловых коричневых оттенков. Она смотрела мне прямо в лицо со всей той проницательностью, благодаря которой, гласили слухи, имела тайное, но очень существенное влияние на формирование нашей внешней политики. Не успел я задать и первого своего вопроса, как она словно меня взвесила, нацепила ярлык и положила на полку.
— Вы наверняка хорошо знаете эту часть страны, — сказала она.
Я было решил, что она подумывает взять меня в политические агитаторы ее племянника — мелочь, но это все-таки стоило иметь в виду ближе к следующим выборам.
— Нет, — сказал я, — никогда здесь не бывал.
— Ведь Этчингем всего в пяти километрах отсюда.
Было необычно слышать, как обо мне судят по фамилии. Я вдруг понял, что мисс Черчилль терпит меня только из-за этого — что меня считают одним из этчингемских Грейнджеров, который увлекся литературой.
— Встречала намедни вашу тетушку, — продолжила мисс Черчилль.
Она со всеми встречалась намедни.
— Да, — откликнулся я без особого интереса.
Любопытно, о чем они могли говорить. Мы с тетушкой никогда не ладили. Она была большим именем в своем уголке мира, великой вдовствующей помещицей — бедной как мышь и респектабельной как несушка. К тому же увлекалась политикой в духе мисс Черчилль. А я — ни помещик, ни респектабельная личность, ни политик — признания не заслуживал, хотя и знал, что ради нашей фамилии она бы не стала распространяться о моих недостатках.
— Тетушка уже нашла себе компаньонку? — спросил я рассеянно.
Вспомнился давний рассказ моей матери. Мисс Черчилль снова посмотрела мне прямо между глаз. Думаю, она готовилась наклеить на меня новый ярлык. Только что я стал язвительным шутником. Возможно, сгожусь для политической сатиры.
— Разумеется, — сказала она с еле заметной искоркой в глазах, — миссис Грейнджер приняла в семью племянницу.
То мамино предание гласило, что во время весьма сомнительных выборов, в которых тетушка сыграла важную роль, стены города украсил радужный плакат. «Кто заморил голодом ее экономку?» — гласил он.
Упоминание о тех выборах выставило меня в новом, лестном свете в глазах мисс Черчилль. Я и не заметил, как показал себя равным ей, не каким-то обычным журнальным писакой. Собственно, я стал теперь не представителем «Часа», а этчингемским Грейнджером, которого сила обстоятельств толкнула на поприще журналистики. Так начал проясняться мой подход для будущих интервью. С одной стороны, я «свой», лишь временно сбившийся с пути; с другой, я этакий прислужник великого писателя.
Позади мисс Черчилль мягко отворилась боковая дверь. Эта тактичность многое сообщала. Дверь словно говорила: «К чему шум и напор?» Ее словно толкнул глубокомысленный человек, чей разум отягощен заботами. На пороге стоял высокий седой мужчина, опершись на ручку. Он задумчиво смотрел на письмо в другой руке. Лицо, достаточно знакомое по карикатурам, вдруг обрело для меня реальность — реальнее лиц ближайших друзей, но при этом неожиданно старше, чем можно было — и хотелось — ожидать. Как будто я внимательней вгляделся в знакомого, которого встречал каждый день, и обнаружил, что он старше и седее, чем казался ранее; как будто я начал понимать, что мир не стоит на месте.
Он произнес слабо, даже с жалобой:
— И что мне делать с герцогом де Мершем?
Мисс Черчилль тут же обернулась, чуть ли не с опасением. Назвала мое имя — и министр едва заметно раздраженно вздрогнул, словно бы вопрошая: «Почему меня не предупредили раньше?» Это меня рассердило; я и так отлично знал о его отношениях с де Мершем, а он, выходит, принял меня за любителя подслушивать. Выражения лица Черчилля казались жутко преувеличенными — такие прощают только птицам его полета. Он сдвинул очки на кончик носа, близоруко взглянул на меня, снял их и пригляделся вновь. Он производил такое впечатление, будто смотрит с большого расстояния — будто ему нужен телескоп.
— А, э-э… полагаю, вы сын миссис Грейнджер… Я не знал…
Из-за этой его сдержанности показалось, будто мы ни за что не поладим, даже если будем общаться годами.
— Нет, — ответил я довольно резко. — Я всего лишь из «Часа».
Тогда он принял меня за простого посланца от Фокса, сказал, что Фокс мог бы и написать:
— Поберегли бы свое время… или…
Казалось, он хотел вести себя радушно, порадовать меня тем, что, конечно же, узнал, кто я.
— О, — возразил я несколько надменно. — У меня нет никаких посланий. Я пришел всего лишь взять у вас интервью.
И тогда черты его лица заострило смятение.
— Интервью… — начал он, — но я же не разрешал… — Он резко оправился и энергично вернул очки на нос: наконец-таки нащупал нужное настроение. — Ах да, теперь вспомнил, — сказал он. — Я и не представлял, что это пройдет так.
Весь наш танец задел мое самолюбие, и я еле сдерживал гнев. Меня уже убедили, что этот человек — только марионетка в руках Фокса, де Мерша и прочей шайки. А теперь он напускает на себя этакую неприступность. У меня, по крайней мере, не запачканы руки, не было тайных личных целей.
— Ах да, — прибавил он спешно, — вы напишете мой портрет — как это называет Фокс. Он присылал ваш очерк о Дженкинсе. Я читал, вы нашли очень удачную интонацию. Итак…
Он сел в удивительно низкое кресло, так что его колени оказались чуть ли не вровень с подбородком. Я пробормотал об опасениях, что ему процесс интервью покажется ужасно скучным.
— Не больше, чем вам, — ответил он серьезно. — Но ничего не поделать.
— Вы правы, — отозвался я, — ничего не поделать.
Я вдруг понял, что он об этом жалеет — жалеет всей душой; что он произнес это с горечью.
— И… какова процедура? — спросил он после паузы. — Для меня все это внове.
Он говорил как с мастером, к которому обращаются только в крайнем случае, — известным ростовщиком, главой менее благородной иерархии.