Джозеф Конрад – Наследники. Экстравагантная история (страница 7)

Я сел в мягкое кресло с подлокотниками и принялся за письмо министра иностранных дел. В нем согласие на потенциальное интервью давалось со скучающим терпением, но и это, похоже, обрадовало Фокса. Он вбежал, схватил со своего стола бумажку и выбежал опять.

— Прочитал письмо Черчилля? — бросил он походя. — Сейчас все объясню.

Не знаю, чего он от меня ожидал — что я поцелую марку, что ли?

И все-таки было приятно спокойно сидеть посреди суеты и переполоха. Казалось, я наконец вступил в тесную связь с настоящей жизнью — жизнью, которая что-то значит. Теперь и я стал человеком. Фокс говорил со мной с неким почтением — будто я какая-то большая тайна. А мне пришлось по душе его обращение «Вы, литераторы». Это поклон претендента законному принцу, скромность конвейерной имитации перед лицом подлинника, уважение строителя к архитектору.

«Ах да, мы, простой рабочий люд, возводим дома ряд за рядом, — казалось, говорил Фокс, — годами строим целые города и заполняем бумажки. Но когда нужно что-нибудь особенное — что-нибудь монументальное, — нам приходится обращаться к вам».

Снова примчался Фокс.

— Прошу простить, старина, ни минуты покоя, чтобы поговорить. Слушай-ка, пойдем со мной на ужин в «Параграф», сразу за углом, — сегодня вечером ровно в шесть. К Черчиллю ты отправляешься уже завтра.

Клуб «Параграф», где я должен был встретиться с Фоксом, оказался одним из тех заведений, что спорадически возникают в окрестностях Стрэнда. Быть сразу за углом — одно из их обязательных свойств; второе — слишком фамильярные слуги; третье — многолюдность, причиняющая, по мнению членов клуба, ущерб удобству отдельного клиента.

В данном случае на ужин опоздал Фокс. Я сел в небольшой курительной комнате и, скрываясь за запоздало взятой утренней газетой, прислушивался к беседе трех-четырех журналистов — членов клуба. Я чувствовал себя как новенький в школе при первом знакомстве с одноклассниками.

В кресле перед камином дремал дряхлый театральный критик. К ужину он проснулся, заявил: «Вы бы видели Фанни Эльслер[6]», — и заснул опять.

На красном бархатном диване раскинулся beau jeune homme[7] с галстуком парижско-американского студента. В кресле рядом с ним сидел персонаж, кого я — возможно, из-за отсутствия придыхательных согласных — принял за видного иностранца.

Они беседовали об изумительной теме для какого-то мюзик-холльного драматического очерка — судя по всему, о водителе омнибуса.

Потом я услышал, что мой француз был зеленщиком, а теперь стал наполовину журналистом и наполовину финансистом, а мой исследователь искусства — сотрудник одного из старинных изданий.

— Ужин подан, господа, — объявил слуга с порога. Он подошел к спящему у камина. — Видать, скоро мистер Каннингем протрет кресло до дыр, — бросил он через плечо.

— Бедолага — ему больше некуда податься, — сказал сотрудник журнала.

— Почему бы не в работный дом? — вставил журналист-финансист. — Так сделаешь из этого хороший очерк? — продолжил он, возвращаясь к своему водителю омнибуса.

— Всенепременно! — равнодушно отозвался работник журнала.

— Ну же, мистер Каннингем, — сказал слуга, коснувшись плеча спящего. — Ужин подан.

— Благослови боже мою душу, — воскликнул театральный критик, резко очнувшись. Слуга вышел. Критик украдкой достал из кармана жилета вставные зубы, протер шейным платком и вставил в рот. Затем поплелся из комнаты.

Я встал и решил рассмотреть графические зарисовки пером и тушью на стенах.

От вида поблекших жалких карикатур на поблекших жалких знаменитостей, что уставились из засиженных мухами рамок на пурпурных стенах, меня едва ли не передернуло.

— А вот и ты, Грейнджер, — раздался позади меня бодрый голос. — Идем ужинать.

Я пошел за Фоксом. Ужин был приправлен мелкими шутками и скудными характерами. Немецкий журналист — по всей видимости, музыкальный критик — справился о происхождении тощего фазана. Фокс ответил, что его хранили на заднем дворе. Театральный критик пробормотал что-то неразборчивое о какой-то постановке, которую сняли из репертуара «Адельфи». Я отсутствующе улыбался. Потом Фокс тихо ввел меня в курс дела относительно нового ежедневника. В его версии — безо всякого гламура «нравственной цели» — дело обстояло довольно безыскусно. Мрачная комната наводила уныние, а газета оказалась ровно тем самым, чего я столько лет избегал. Фокс нависал над моим ухом и шептал. В его шушуканье слышались разные оттенки. Некоторые из «своих» людей, намекал этот голос, пришли вовсе не ради высоких идеалов; другие — ради них, и его тон становился почтительным, намекая, чтобы я делал выводы.

— Конечно, у такого человека, как наш достопочтенный мистер Ч., который работает честно… совершенно честно… у него должен быть полуофициальный сторонник… В данном случае это я… «Час». Между ними хватает раздоров — я имею в виду, у министров… Говорят, Гарнард играет грязно… говорят.

Его широкое красное лицо так и светилось, когда он склонился к моему уху, его голубые как море глаза поблескивали от влаги. Он просвещал меня осторожно, с обиняками. И чувствовалось во всем этом что-то злачное — не в самом Фоксе, а во всем. Хотелось, чтобы он уже прекратил свои объяснения — я не хотел их слышать. Никогда не хотел знать истинное положение вещей; предпочитал принимать мир за чистую монету. Откровения Кэллана — это еще куда ни шло из-за фарсовой помпезности его манер. Но теперь совсем другое дело, эти слова несли на себе печать правды — видимо, из-за их скверности. Мне не хотелось знать, что наш министр иностранных дел замешан в подобном хотя бы отдаленно. Для меня он был только символом, но все-таки стоял за непоколебимость государства и за добросовестность.

— Разумеется, — продолжал Фокс, — команде Черчилля хотелось бы и дальше воротить от нас нос. Но так не пойдет: либо они обратятся к нам, либо вовсе останутся ни с чем. Гарнард подкупил всю их старую партийную прессу, так что им придется начинать заново.

Вот в чем дело, именно в этом. Черчиллю и полагалось воротить нос от таких, как мы, — любой ценой. Вот чего я требовал от мира в моем понимании. Так было намного легче думать. С другой стороны, это все-таки жизнь — а я теперь жил, и цена этой жизни — разочарование; цена, которую, хочешь не хочешь, платить придется. Очевидно, и у министра иностранных дел должен быть свой полуофициальный орган — ну, или так оно получалось…

— Помни, — шептал дальше Фокс, — сам-то я думаю, что зря он поддерживает дело с Гренландией. Оно не совсем чистое. Зато прибыли принесет до черта, к тому же не стоит забывать о национальном интересе. Если бы не согласилось нынешнее правительство, согласилось бы другое — и это бы только дало Гарнарду и многим другим козырь в игре против Черчилля и его людей. Мы не можем себе позволить остаться без угольных шахт в Гренландии или где угодно. И помни, если мистер Ч. в деле, лучше него об интересах ниггеров не позаботится никто. Понимаешь положение, а?

На самом деле я не слушал, но время от времени для приличия кивал. Я знал: он хочет, чтобы этой линии я держался во всех конфиденциальных разговорах. И вполне с этим смирился. И к слову, какая-то уверенность — или, возможно, не больше чем чутье — говорила мне, что та девушка тоже во всем этом замешана, что и ее тень мелькает где-то на экране среди остальных. Хотелось спросить Фокса, знаком ли он с ней. Но самое нелепое — я до сих пор не знал ее имени, да и моя история показалась бы ненормальной. Сейчас мне было выгодно, чтобы Фокс не сомневался в моем здравомыслии. К тому же такой вопрос был попросту не к месту — ведь тогда я ее еще идеализировал. О таких девушках не заговаривают в курительном салоне, полном мужчин и их баек, и уж точно не с Фоксом.

Музыкальный критик бродил по комнате под неусыпным наблюдением Фокса. Вдруг он отодвинул кресло и направился к нам.

— Приветствую, — заговорил он с напускным добродушным видом сытого человека, — о чем беседуете?

— Частное дело, — ответил Фокс, не поведя и бровью.

— Значит, я мешаю? — пробормотал гость.

Фокс не ответил.

— Работу хочет, — сказал он, провожая взглядом смущенного немца. — Но, как я говорил — о, выгода есть для всех. — Он помолчал, переведя взгляд на меня.

Начал рассказывать о финансовой стороне дела: герцог де Мерш, Кэллан, миссис Хартли и остальные из списка вместе открыли газету, в редакторы которой взяли Фокса, чтобы окупить свои затраты, чтобы рука руку мыла, чтобы… Прямо как тот дом, который построил Джек. Я задумался, кто в данном случае Джек. Точно — вот главный вопрос. Все зависело от ответа на него.

— Действительно, — сказал я. — Дельце выглядит славно.

— Конечно, тебе интересно, какого черта я тебе все это выкладываю на блюдечке, — продолжал Фокс. — Дело в том, что ты все равно это услышишь, пусть и не от меня, и немало лжи в придачу. Но я уверен, что ты человек, который уважает доверие.

Я не поддался лести. Я не хуже Фокса знал, что он только пускает пыль в глаза, говорит — как сам и признался — не правду, а только то, что я все равно услышу. Я ничего не имел против Фокса — такова уж эта игра. Но весь вопрос в том, кто такой Джек? Вдруг — сам Фокс… Вдруг в той галиматье, что городила фантастическая девушка, было зерно истины. Фокс — и прямо, и фигурально выражаясь — мог заправлять командой из герцога де Мерша и мистера Черчилля. Мог поддерживать иностранного правителя-филантропа и основателя государства в одной упряжке с британским министром иностранных дел в битве против довольно зловещего канцлера казначейства, мистера Гарнарда. Фоксу это может быть на руку; возможно, он сам вложился во что-то, зависевшее от успеха гренландского протектората де Мерша. Помните, я отлично понимал, что Фокс — птица высокого полета, из тех, что всегда остаются за кулисами, — возможно, потому, что не вышли лицом и сами смотрелись бы на сцене плохо. И теперь я понимал, что раз уж ради «Часа» он бросил полдюжины других своих предприятий — а именно это он и сделал, — это должно стоить того. Это не просто должность редактора в газете; на кону что-то намного важнее. Опять же, и у моей юной дамы из другого измерения может быть интерес, зависящий от канцлера казначейства. Поэтому она аллегорически говорит о своем альянсе с Гарнардом против Фокса и Черчилля. Я в подобных делах был откровенным профаном, но смутно понимал, что нечто в этом роде вполне возможно.