Джозеф Конрад – Наследники. Экстравагантная история (страница 16)

Глава десятая

Еще до полудня следующего дня я поднимался по лестнице нового дома, где нашел свое убежище герцог. В широких ступенях, покрытых ковром, чудилась аура секретности; в атмосфере — приглушенность, как и на самой этой улице — в приукрашенном тупичке, уводящем из бурной жизни Итальянского бульвара. Здесь чувствовался неожиданный застой пригорода, словно ты внезапно оглох посреди шума.

Выражение лица слуги, проводившего меня в комнату, было невероятно красноречиво — словно молчание частного сыщика. Это был английский слуга или актер, исполняющий такую роль, — из тех, кого обожают иностранцы. Комната встречала роскошью — не дешевой и вульгарной роскошью, а само́й вульгарностью во всей ее пышной, плюшевой и пурпурной красе. Воздух тяжелый, убитый запахом экзотических цветов, затененный шторами, напоминавшими обильные бархатные задники некоторых старинных портретов. Герцог де Мерш принес с собой в эту резиденцию вкус Нового дворца — той показной безделицы, что ошеломляет толпы честных туристов.

Я вспомнил, что он филантроп — то есть может быть человеком замечательной нравственности, но безразличным ко вкусу. Наверняка. И все-таки на меня подобное окружение действовало удручающе из-за мысли, что такое королевское великолепие лежит не на той чаше весов искусства. Я отвернулся от зала и выглянул на сияющие белые украшения фасадов напротив.

Должно быть, позади меня открылась дверь, потому что я услышал завершение тирады:

— Et quant à un duc de farce, je ne m’en fiche pas mal, moi[20], — произнес высокий голос с удивительным сочетанием иностранного акцента и глиссандо.

Последовал приглушенный упрек мужским голосом, а затем — снова с пугающей четкостью:

— Gr-r-rangeur — Eschingan — eh bien — il entend. Et moi, j’entends, moi aussi. Tu veux me jouer contre elle. La Grangeur-pah! Consoles-toi avec elle, mon vieux. Je ne veux plus de toi. Tu m’as donné de tes sales rentes Groënlandoises, et je n’ai pas pu les vendre. Ah, vieux farceur, tu vas voir ce que j’en vais faire[21].

Из соседней комнаты явилось великолепное создание — воистину великолепное. Она была хрупка, как садовая лилия. Ее большие голубые глаза, горящие от гнева, глянули на меня, ее поджатые губы разжались, ноздри затрепетали.

— Et quant à vous, M. Grangeur Eschingan, — начала она, — je vais vous donner mon idée à moi…[22]

Я не понимал, что происходит, но хотя бы оценил всю неловкость. Мир как будто перевернулся вверх ногами. Я был ошеломлен, но все-таки сочувствовал человеку в соседней комнате. Я не знал, как быть. Вдруг поймал себя на том, что говорю:

— Мне ужасно жаль, мадам, но я не понимаю французского.

На ее лице — лице прелестном — вспыхнула досада еще сильнее. Видимо, ей хотелось — чрезвычайно — поделиться idée à elle[23]. Она сделала резкий и свирепый жест, полный презрения и возмущения, и повернулась обратно к полуоткрытому проходу. Она вновь принялась рассуждать на тему слабости невидимого собеседника, но дверь быстро и безмолвно закрылась. Мы услышали щелчок замка. С поразительным проворством женщина склонилась к замочной скважине и выкрикнула с акцентом: «Свинья, свинья!» Потом выпрямилась во весь рост, и ее лицо стало спокойным, а манеры — величественными. Она проскользнула через зал, остановилась, взглянув на меня, и показала на неподвижную дверь.

— Свинья, свинья! — заявила она таинственно.

Думаю, так она пыталась уберечь меня от лжи человека за дверью. Я посмотрел в ее большие глаза.

— Я понял, — произнес я серьезно.

Она выплыла из комнаты. Для меня эта сцена стала долгожданной комедийной отдушиной. У меня было время поразмыслить. Дверь так и оставалась закрытой. Теперь герцог стал для меня человечнее. До сих пор я принимал его за персону того утомительного типа, у кого помпезный филантропизм заменяет человеческие чувства. И еще меня развеселило, как меня звали Le Grangeur. Развеселило — а мне очень нужно было веселье. Иначе я бы в жизни не написал статью о герцоге. Это утро началось с нервного раздражения. Как никогда хотелось покончить с интервью, с «Часом», с журналистикой, со всем. Но это небольшое происшествие меня укрепило, придало мыслям не столь мрачное направление. Я задумался, будет ли де Мерш дуться — или поверит, что я не понял ни слова из тирад этой женщины.

Вдруг открылась дверь рядом с той, в которую вошел я, — через эту дверь только что вышла женщина.

Должно быть, в вечер у Черчиллей герцог произвел на меня яркое впечатление. В памяти его образ словно застыл. Теперь он говорил точно так же, как тогда, — жестикулировал, как я и ожидал. Не пришлось переосмысливать мое мнение. Ведь как правило, при первой встрече мы оцениваем человека и при каждой последующей дополняем его образ. Де Мерш был сплошь елейное дружелюбие. Он выглядел человеком света среди людей света, но при этом в нем не было ни капли той инстинктивной сдержанности, что ожидаешь встретить у человека, временно отмеченного величием. Нет, ее место занимала подспудная угрюмость, словно он с сожалением вспоминал о прежнем пьедестале.

На медленном коммерческом английском он извинился за то, что заставил ждать; наслаждался-де свежим воздухом этого прекрасного утра, объяснил он. Все это он мямлил, не поднимая глаз от моего жилета, — с видом, не гармонировавшим с той напыщенной честностью, которую ему придавала борода. Но сразу после этого де Мерш нацепил на левый глаз монокль и посмотрел прямо на меня чуть ли не запальчиво. Улыбкой и словами «ничего страшного» я показал, что готов сделать вид, будто ничего не произошло.

— Вы хотите взять интервью, — сказал он просто. — Я только рад. Полагаю, вам интересно узнать о моих арктических планах. Поделюсь, чем смогу. Возможно, вы помните, что я рассказывал, когда имел удовольствие познакомиться с вами у достопочтенного мистера Черчилля. Мечта моей жизни — оставить после себя счастливое и самодостаточное государство, насколько на это могут повлиять законодательство и политическое устройство. Думаю, это англичане и хотят знать обо мне больше всего.

Он говорил ужасно скучно. Наверное, филантропы и основатели государств приберегают свои сильные стороны для целей поважнее. Я попытался себе представить, что эти низкий покатый лоб и мясистые руки с розовыми ногтями принадлежат новому Солону, Энею наших дней. Попытался вызвать в себе соответствующий энтузиазм. В конце концов, он творит великие дела. Слишком уж я люблю оценивать других по умственным способностям. Их-то герцогу и не хватало. Я допустил, что все они ушли в его единственную благородную идею.

Он предоставил статистику. Проложено столько-то миль железной дороги, закуплено столько-то локомотивов британского производства. Местные обучены использовать и ценить швейные машинки и европейские костюмы. Столько-то младших сыновей Англии отправились зарабатывать себе состояние и заодно между прочим просвещать эскимосов — столько-то сотен французов, немцев, греков, русских. Все они живут в гармонии трудоустроенными, счастливыми, свободными работниками под защитой самых строгих законов. Каннибализм, поклонение фетишам, рабство — отменены, искоренены. За всем наблюдало большое международное общество сохранения заполярной свободы — предлагало новые законы, дополняло старые. Это край тяжелый для здоровья, но только не для тех, кто ведет чистую жизнь, — hominibus bonæ voluntatis[24]. И других он к себе не звал.

— Мне пришлось вытерпеть столько поклепов. Выслушать столько оскорблений, — говорил герцог.

Перед моими глазами промелькнула та дама — гибкая, стройная; статуя с движениями змеи. Я так и видел, как ее точеная белая ручка указывает на закрытую дверь.

— Ах да, — сказал я. — Но мы хорошо знаем, что за люди те, кто нас поносит.

— Что ж, — ответил он, — ваше дело — показать им правду. У вашей страны большая власть. Если бы только пустить ее в нужное русло.

— Сделаю что смогу, — сказал я.

Я увидел апофеоз Прессы — той Прессы, из-за которой основатель государства вынужден заискивать перед таким, как я. Ведь он говорил тоном просителя. Это я стоял между ним и людьми — судья народов и королей грядущего. Я был никем, ничем — и все-таки общался на равных с тем, кто менял облик континентов. Он нуждался во мне, в стоявшей за мной силе. Как странно было находиться в этом зале наедине с таким человеком, запросто общаться с ним точно так же, как в собственной комнатушке наедине с кем угодно.

Но не думайте, не то чтобы я потерял голову от восторга. Для меня это было ничто. Меня просто выбрали из-за некоего стечения обстоятельств. Даже в своих глазах я выступал лишь символом — видимым проявлением непостижимой стихии.

— Сделаю что смогу, — сказал я.

— О да, постарайтесь, — сказал он. — Мистер Черчилль рассказывал, как хорошо у вас получается.

Я ответил, что это очень любезно со стороны мистера Черчилля. Напряжение сходило на нет. Герцог спросил, видел ли я уже свою тетю.

— И думать о ней забыл, — сказал я.

— О, обязательно сходите к ней, — ответил он. — Она совершенно удивительная женщина. Одна из немногих позволяет мне расслабиться. Уверяю вас, она на устах у всего Парижа.

— Я и понятия не имел.

— О, потрафите ей, — сказал он. — Вас это развлечет.