Джозеф Конрад – Наследники. Экстравагантная история (страница 15)

Я поспешил к Поулхэмптону, чтобы выслушать его в конторе с полками, полными книг, выбранными за блеск обложек. Они создавали впечатление, будто мистер Поулхэмптон намекает своим гостям, что и им прилично было бы украсить стены такой же позолотой. Впрочем, думаю, на самом деле ему это просто нравилось эстетически. Он стал издателем не по своему желанию. Случай сначала завел его в это ремесло, а потом подарил успех, но под лаком профессионализма крылось благоговение перед книгой как предметом. В молодости он точно так же выставлял блестящие безделицы на блестящем столике в гостиной. С тем же благоговением он слушал свою дочь, которая родилась после начала его работы в книгоиздании и обладала литературным вкусом, причем таким утонченным, что он упоминал ее в любом разговоре с нами, поставщиками его сырья, — видимо, тем самым надеялся поставить нас на место. Ради ее блага он и приобрел «Ежемесячник» — напыщенное политическое издание. Говорили, в награду он надеялся выкроить себе местечко в партии.

Было не так уж важно, о чем будет моя серия статей. Мне предлагалось передавать атмосферу городов так же, как я уже передавал атмосферы людей. Похоже, такая моя работа привлекала читателя, к тому же меня хвалила мисс Поулхэмптон.

— Понимаете, моей дочери нравится… э-э… ваш стиль, и…

Условия были достойные — по меркам Поулхэмптона — и предлагались с особым расположением и упоминанием сотни фунтов. Я было растерялся из-за такого обхождения, пока он не начал с запинками объяснять. Он говорил, что я знаю Фокса, и Черчилля, и герцога де Мерша, и «Час».

— А те финансовые статьи… в «Часе»… это правда?.. Правда ли Трансгренландская магистраль… вы не думаете, что в нее стоит вложиться… более того… — И так далее.

Я никогда не умел себя вести в подобных ситуациях, совершенно не умел. Должно быть, я изобразил полное непонимание, но глаза Поулхэмптона так и умоляли: для него это было чрезвычайно важно. Я ответил без определенности и прибавил:

— Конечно, мои слова ничего не значат.

Но меня не отпускало дурацкое смутное ощущение, будто верность Черчиллю требует поддерживать тех, кого поддерживает он. К тому же речь шла не о самой Гренландии, да и не могла бы о ней идти. Дело было в каких-то акциях в другом предприятии де Мерша. Поулхэмптон собирался приобрести их за гроши, и они-де взлетят, когда начнется бум де Мерша, — что-то в этом духе. А бум начнется, как только новости о соглашении по железной дороге достигнут заграницы.

Я поддался и позволил все из меня вытянуть таким образом, что от пустого кабинета с позолоченными корешками, тремя неудобными конторскими креслами и стеклянными окнами, в которых читалась зеркально перевернутая надпись «Поулхэмптон», от всего мрака, строгих линий и бледного света в голове осталась только путаница. Но Поулхэмптон был благодарен и звал отужинать с ним и его фантастической дочерью, которая горела желанием со мной познакомиться. Словно из дворца прислали приказ посетить государственный бал, причем Ли приглашался вместе со мной. Мисс Поулхэмптон не нравился Ли, но раз в год приходилось приглашать и его — надо полагать, для поддержки доброжелательных отношений. На этом наше собеседование и закончилось. Я спросил, нет ли сегодня в редакции Ли. Его не было. Я попытался лишний раз замолвить за него словечко, но без толку. Поулхэмптон слишком верил колкостям своей помощницы, чтобы воспринимать похвалы ему.

И я поспешил оттуда убраться. Хотелось оставить позади окружение, где то и дело грозил заявить о себе мой дилетантизм. И убраться было несложно. В те времена я снимал комнаты в одном из клубов политических журналистов, облицованном белой плиткой. Но слуга быстро собирал мои вещи по первому требованию. На вокзале по одному из тех совпадений, что на самом деле не совпадения, я столкнулся с великим Кэлланом. Он был в дурном настроении — обнаружил, что отвлекающийся носильщик не в состоянии дослушать до конца его предложение с двухсекундными паузами после каждого слова. Поэтому при виде меня Кэллан просиял — обрадовался спутнику, который ценит его величие по достоинству. В вагоне, избавившись от громоздкого багажа, отягощающего его лицо тревогой, а походку — запинками, он вновь надулся до своих обычных пропорций.

— Так, значит — ты едешь — в Париж, — размышлял он вслух, — по заданию «Часа».

— Я еду в Париж по заданию «Часа», — подтвердил я.

— Ага! — продолжил он. — Возьмешь интервью у великого герцога-курфю…

— Здесь мы зовем его герцог де Мерш, — прервал я легкомысленно.

Вопрос нюансов. «Великий герцог-курфюрст» — это филантроп и основатель государства, а герцог де Мерш известен как финансист.

— …Гольштейна-Лауневица, — не обращал на меня внимания Кэллан. Титулы соскакивали с его языка подобно последним каплям какого-то бесценного густого вина древнего винтажа. — Я мог бы избавить тебя от затруднений. Я сам с ним увижусь.

— Ты! — с нажимом повторил я.

Мне вдруг показалось феноменальным и на редкость нелепым, что все, кого я встречаю, так или иначе замешаны в делах этого напыщенного филантропа. Словно рыбак вытягивал леску с сотней крючков. Кэллан ответил со слегка задетым видом.

— Он — или, вернее сказать, ряд людей, заинтересованных в его филантропическом обществе, — просил меня отправиться в Гренландию.

— Решили от тебя избавиться? — пошутил я. Меня тут же поставили на место.

— Мой дорогой друг, — произнес Кэллан своим самым что ни на есть наигранным тоном королевского самодовольства. — Полагаю, ты в высшей степени ошибаешься… Мне сообщили, что Système Groënlandais — одно из самых полезных для здоровья мест за Полярным кругом. Есть заинтересованные лица, которые…

— Я слышал, — перебил я, — и заверяю, что не слышал ни единого дурного слова об этой Системе и… и филантропах. Я ничего не имею против. Просто удивляюсь, что ты собрался в такие далекие края.

— Меня просили отправиться с миссией, — объяснил он с серьезным видом, — и установить правду о Système Groënlandais. Это новая страна, и меня заверили, что ее ждет великое будущее. В ее государственные бумаги вложено много английских средств — и, понятно, интерес проявляется соответствующий.

— Похоже на то, — сказал я. — То-то я натыкаюсь на ее упоминания каждый час дня и ночи.

— О да, — восторгался Кэллан, — ее ждет великое будущее, великое. Герцог — истинный филантроп. Он предпринял все возможные усилия, все. Он мечтал построить образцовое государство, самый образцовый протекторат мира, где для всех народов, всех религий и всех цветов кожи будет достигнуто идеальное равенство. Ты не поверишь, как он старался принести счастье коренным жителям. Он основал великое общество для защиты эскимосов — Общество Возрождения Арктических Регионов, или ОВАР, как вы его назвали, — и теперь только ждет, когда осуществится его величайший проект, Трансгренландская магистраль. Когда будет покончено и с этим, он просто отдаст Систему ее жителям. Вот как поступает великий человек.

— О да, — отозвался я.

— Что ж, — начал Кэллан заново, но вдруг прервался. — Между прочим, дальше нас это пойти не должно, — попросил он с тревогой. — Я расскажу тебе все подробности, когда придет время.

— Мой дорогой Кэллан, — сказал я с обидой, — я умею держать язык за зубами.

Он пустился развивать тему.

— И не хочу, чтобы ты верил мне на слово, ведь я и сам еще ничего не видел. Но я уверен. В пользу проекта высказывались самые замечательные люди. Прославленный путешественник Эстон говорил о нем со слезами на глазах. Он же, как ты знаешь, был там первым генерал-губернатором. Если бы не это, я бы в ту сторону и не взглянул. Именно оттого, что я считаю это начинание одним из лучших достижений великого века, я и придаю ему вес своего пера.

— Вполне понимаю, — заверил я его, но затем добавил с интересом: — Надеюсь, они не думают, что ты займешься этим бесплатно.

— О господи, нет, — ответил Кэллан.

— Ну что ж, тогда желаю удачи, — сказал я. — Им не найти человека лучше, чтобы покорить совесть нации.

Кэллан кивнул.

— Хочется верить, общественность ко мне прислушивается, — сказал он.

Кажется, эта мысль доставляла ему немалое удовлетворение.

Поезд въехал в порт Фолкстон. Меня слегка взбодрили запах моря и то, что корабль отчалил без происшествий, но все же настроение у меня портилось. Кэллан оказался тяжелым спутником. Один его вид пробуждал неприятные чувства, голос коробил слух.

— Ты едешь в «Гранд»? — спросил он, когда мы миновали Сен-Дени.

— Ну уж нет, — ответил я с запалом, — я за реку.

— Ах, — пробормотал он, — Латинский квартал. Жаль, мне нельзя с тобой. Но мне нужно заботиться о репутации. Ты бы поразился, сколько людей следят за моими передвижениями. К тому же я человек семейный.

Я с трудом сохранял молчание. Поезд вошел в яркое сияние электрических фонарей, и, сев в фиакр, я наконец выдохнул с облегчением. В той поездке через ночной город казалось, что я на пороге новой жизни — на пороге рая классом получше. В Лондоне ты всегда пассажир, а в Париже можно достигнуть цели. Те толпы на тротуарах под платанами, в черных тенях, в белом сиянии площадей, гуляют в свое удовольствие — они никуда не спешат, не ищут ничего сверх.

Мы переехали через реку — позади на фоне темного неба бледно высились недреманные башни Нотр-Дама, — продребезжали в новый свет возобновившегося бульвара, свернули на мрачную улочку и остановились перед полузнакомой закрытой дверью. Сами можете себе вообразить, как будишь дремлющего консьержа, как берешь свечу, забираешься по сотням и сотням гладких ступенек, следуя за шлепающими шагами полусонного проводника через рембрандтовские тени, — и как долгожданный сон подслащается такими мелкими неудобствами, как незнакомая голая комната и незнакомая жесткая кровать.