Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 99)

Другие такие народы, никогда не занимавшиеся науками, больше похожи на зверей, чем на людей. У тех из них, кто живет дальше всех на севере, между последним из семи климатов и пределами обитаемого мира, чрезмерное отстояние солнца от линии зенита делает воздух холодным, а небо — облачным. Поэтому их темперамент холоден, нравы грубы, животы велики, кожа бледна, волосы длинны и неопрятны. Оттого им не хватает сообразительности и ясности ума, их одолевают невежество и апатия, отсутствие проницательности и тупость[661].

Северяне времен аль-Андалуси, вероятно, не произвели бы впечатления и на моих инопланетных антропологов. Мало кто мог предположить, что к концу только что начавшегося тысячелетия эти варвары и их культурные потомки в Северной Америке захватят большую часть мира, осветят ночную Землю, победят большинство инфекционных болезней, научатся летать, расщепят атом, пройдут по Луне, создадут обучающиеся машины и начнут модифицировать код, лежащий в основе жизни.

Если бы инопланетные антропологи снова прилетели в 1500 г., Европа показалась бы им более урбанизированной и они заметили бы там впечатляющие соборы и многочисленные замки. В таких городах Северной Италии, как Венеция, Генуя, Милан, Флоренция и Болонья, они застали бы разгар эпохи Возрождения. Британия, однако, еще не выглядела как будущий эпицентр промышленной революции. Мусульманские наблюдатели начали замечать, что в Европе происходит нечто необычное, где-то за столетие до этого. Примерно в 1377 г. знаменитый историк Ибн Хальдун с некоторым удивлением отмечал: «Мы слышали, что в последнее время в землях франков, то есть в стране Рима и его владениях на северном побережье Средиземного моря, процветают философские науки, снова появляются труды о них, улучшается их преподавание, собрания их становятся всеобъемлющими, ученые — многочисленными, а ученики — изобильными». Пришельцы могли бы также заметить, как скромные на вид корабли плывут от Пиренейского полуострова через весь Атлантический океан и вокруг южной оконечности Африки[662].

Хотя это могло бы их заинтересовать, важнейшие события происходили главным образом в других местах. В Анатолии примерно в середине XV в. быстро росла Османская империя, поглотившая последние остатки «цивилизованной» Византии в виде Константинополя (ныне Стамбул). Османский султан Сулейман Великолепный вскоре начнет экспансию в Венгрию, Сербию, Словакию и Хорватию. В Китае династия Мин, исследовав побережье Индии и Африки на величественных парусных кораблях, превосходящих размерами более поздние суда Христофора Колумба и Васко да Гамы, восстановила Великий канал и Великую стену, построила Запретный город, создала огромную армию и имела обширные гаремы.

В конечном счете на протяжении большей части первой половины II тыс. Европа оставалась относительным захолустьем, по крайней мере по сравнению с другими ведущими державами той эпохи. Однако, как свидетельствует прозорливое замечание Ибн Хальдуна, к середине тысячелетия наблюдатели начали замечать, что в краю «северных варваров» что-то назревает.

Много чернил было потрачено на то, чтобы объяснить, почему промышленная революция произошла вообще и почему она началась в Европе, а не где-либо еще. В первой половине II тыс. ведущими кандидатами на роль эпицентра таких потрясающих экономических преобразований были бы Китай, Индия и исламский мир, а вовсе не Европа. Имеющиеся ответы на вопрос «Почему Европа?» выделяют развитие представительных органов власти, подъем обезличенной торговли, открытие Америки, доступность английского угля, протяженность европейской береговой линии, гениальность мыслителей Просвещения, интенсивность европейских войн, стоимость рабочей силы в Британии и развитие культуры и науки. Я подозреваю, что определенную роль, пусть в некоторых случаях и незначительную, могли сыграть все эти факторы; но чего здесь не хватает, так это понимания психологических особенностей, которые начали возникать в некоторых европейских популяциях после того, как Церковь упразднила в Европе институты, основанные на родстве. Эти перемены в психологии способствовали развитию обезличенных рынков, конкурирующих между собой добровольных объединений, новых религиозных учений, представительного правления и науки, а затем еще больше углублялись с их помощью. Моя цель здесь не столько опровергнуть существующие объяснения, сколько подвести более прочный социальный и психологический фундамент под зыбкие конструкции, на которых строится большинство объяснений промышленной революции[663].

Прежде чем продолжить, позвольте подчеркнуть один ключевой момент: ни одна из этих теорий о причинах промышленной революции не может объяснить психологические особенности и изменения, которые я описал в предыдущих 12 главах. Так что, даже если они отчасти и верны, слона-то они и не приметили. Нельзя и дальше притворяться, будто все популяции психологически идентичны, а культурная эволюция не приводит к систематическим изменениям в том, как люди думают, чувствуют и воспринимают мир.

Хотя теорий о причинах промышленной революции множество, общий консенсус заключается в том, что для объяснения начавшегося в середине XVIII в. ускорения экономического роста нам необходимо объяснить ускорение технологических инноваций. Итак, независимо от того, основывается ли ваше объяснение на удачном появлении представительных органов власти во время Славной революции или на высокой стоимости рабочей силы в Англии, оно должно каким-то образом привести к неизменно быстрым темпам инноваций после примерно 1750 г. Чтобы понять механизм возникновения инноваций, нам необходимо вернуться к тому, что мы узнали о человеческой природе.

Как мы уже видели, секрет успеха нашего вида заключается не в интеллекте как таковом или в умении рассуждать, но в нашей способности учиться у окружающих, а затем распространять полученные знания по нашим сетям социальных связей и передавать их будущим поколениям. Со временем, по мере того как мы избирательно учимся у других и суммируем знания, полученные от разных людей и популяций, процесс культурной эволюции может привести к появлению постоянно растущего и совершенствующегося набора орудий, навыков, техник, целей, мотиваций, представлений, правил и норм. Этот корпус культурных ноу-хау коллективно поддерживается в сознаниях и практиках сообщества или сети. Для понимания инноваций необходимо задать два ключевых вопроса. Что определяет скорость кумулятивной культурной эволюции? И какие факторы заставляют эту адаптивную информацию, включая технологическое мастерство, накапливаться быстрее?[664]

Многие полагают, что инновации — успешное распространение и внедрение усовершенствований — в основном зависят от изобретений, то есть от первого акта создания человеком или группой людей некоторого усовершенствования. Многие также считают, что изобретение требует участия особенно сообразительных людей — гениев, у которых много свободного времени и имеются сильные материальные стимулы (большая выгода). Эти факторы, конечно, могут играть определенную роль. Но исследования в области культурной эволюции показывают, что есть два куда более важных фактора. Во-первых, скорость кумулятивной культурной эволюции тем выше, чем больше численность вовлеченной в нее популяции. Другими словами, чем больше сеть людей, которые что-то изучают или делают, тем больше у этих людей возможностей добиться усовершенствования, будь то благодаря краткому мигу вдохновения, счастливой ошибке, тщательному эксперименту или некоторой их комбинации. Во-вторых, скорость кумулятивной культурной эволюции тем выше, чем больше взаимосвязанность между учениками и учителями на протяжении многих поколений. Другими словами, чем разнообразнее набор учителей, экспертов и прочих, к кому есть доступ у учеников, тем более придирчиво ученики могут выбирать, у кого и чему учиться. Ученик с хорошими социальными связями может «изобретать» новые вещи, попросту копируя навыки, практики или идеи разных экспертов, а затем намеренно или случайно комбинируя их. Инновации могут возникать даже без сознательного акта изобретения — именно этот процесс, вероятно, был основной движущей силой кумулятивной культурной эволюции на протяжении большей части эволюционного прошлого нашего вида[665].

Если эта мысль вам не нравится, вероятно, вы находитесь в плену того, что историки техники называют «мифом о героическом изобретателе». Эта модель функционирования инноваций, укоренившаяся в массовом сознании людей Запада (она очень нравится индивидуалистам), превозносит единичный акт совершаемого гением изобретения. Однако ее подрывают четыре факта из истории технологического развития. Во-первых, сложные инновации почти всегда возникают в результате накопления небольших дополнений или модификаций, так что даже самые важные участники процесса вносят лишь незначительный вклад. Именно поэтому так многие из самых нашумевших инноваций создавались одновременно и независимо друг от друга несколькими людьми: ключевые идеи уже существовали, разбросанные по умам других людей, и кто-то в конце концов должен был собрать их воедино[666]. Во-вторых, большинство инноваций на самом деле представляют собой всего лишь новые комбинации уже существующих идей, методов или подходов; инструмент берется из одной области и применяется в другой. В-третьих, счастливые ошибки, удачные недоразумения и благотворные приступы вдохновения играют в изобретательском деле центральную роль и часто являются единственным отличием прославленных изобретателей от анонимных народных умельцев. Наконец, необходимость — никоим образом не мать изобретения. На протяжении всей истории человечества люди нередко многие годы игнорировали важнейшие изобретения, иногда понимая, насколько они в них нуждались, только спустя долгое время после их появления (например, пенициллин, закись азота, колесо). Хотя моры, набеги, голод и засухи неизменно обеспечивали человечеству огромный выбор экзистенциальных стимулов к инновациям, матушка-нужда редко подводила человеческую изобретательность к созданию важнейших нововведений. Вместо этого люди в основном страдали, гибли или бежали, но не изобретали пути выхода из кризиса[667].