Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 94)
Эту проблему можно решить тремя способами. Во-первых, если в современном мире смотреть на взрослых детей иммигрантов в европейские страны, как мы это делали с обобщенным доверием, индивидуализмом и конформностью в главе 7, мы обнаружим, что люди, чье происхождение можно проследить до обществ с более интенсивным родством, проявляют более низкую политическую активность: они реже голосуют, подписывают меньше петиций, поддерживают меньше бойкотов и посещают меньше демонстраций. Помните, что, хотя их родители приехали из других мест, все эти люди выросли в одних и тех же европейских странах. Несмотря на это, люди, для культурного прошлого которых были характерны менее интенсивные родственные связи, более активны в политической жизни, и этот эффект сохраняется даже после статистического учета возраста, пола, религии, дохода, занятости и уровня восприятия дискриминации (а также многих других факторов). Эти результаты свидетельствуют, что интенсивное родство — посредством культурного обучения — психологически мешает представительным формам правления, политическому плюрализму и качеству демократических институтов. Схожим образом, вновь сосредоточившись на Италии, мы обнаружим, что чем больше кузенных браков заключалось в конкретной итальянской провинции в XX в., тем ниже там явка избирателей в XXI в.[632]
Во-вторых, вспомним главу 9: чем дольше город находится под воздействием церковной брачно-семейной программы ввиду близости епископского престола, тем выше вероятность того, что в нем будет развиваться представительная форма правления (рис. 9.6). Таким образом, влияние БСП действительно привело к более широкому участию населения в управлении и ослаблению автократии. Примечательно, что вероятность принятия партисипативной или представительной формы правления в исламском мире или Китае того же времени была нулевой — такие вещи были там «немыслимы»[633].
Наконец, при сравнении разных стран мы видим аналогичную взаимосвязь между интенсивным родством и демократией. Форма правления стран с более интенсивным родством характеризуется соответствующими международными рейтингами как менее демократическая. Фактически знание исторического уровня кузенных браков в той или иной стране позволяет нам примерно наполовину объяснить качество ее демократических институтов на общенациональном уровне (рис. 12.1). Если интенсивные институты, основанные на родстве, сохраняются, демократические институты на общенациональном уровне терпят крах[634].
В совокупности эти свидетельства подкрепляют мысль, что Церковь, разорвав интенсивные родственные связи и изменив психологию людей, проложила путь для постепенного распространения политического плюрализма и современной демократии[635].
Следует пояснить, что речь идет не об однонаправленной причинно-следственной связи. Взаимодействие психологии, норм и формальных институтов образует своеобразную петлю обратной связи. Усвоение населением определенных психологических моделей может готовить почву для появления новых формальных институтов, включая законы, демократию и представительные органы власти; в то же время создание новых формальных институтов, соответствующих психологии и социальным нормам населения, может стать катализатором дальнейших психологических сдвигов. Чтобы убедиться в этом, рассмотрим долгосрочные психологические последствия принятия формальных демократических институтов в доиндустриальную эпоху.
Начиная с XIII в. в землях, из которых образовалась современная Швейцария, возникало множество городов. Некоторые из этих урбанизированных центров начали вводить ту или иную форму правления, основанную на участии населения, в то время как другие сохраняли автократическую власть наследственных феодалов. Такая чересполосица демократий и автократий сохранялась до тех пор, пока Наполеон не завоевал регион в 1803 г. и не предоставил всем общинам право на самоуправление, после чего демократия возобладала.
Заметив этот естественный эксперимент, экономисты Марчелла Веронези и Девеш Рустаги провели парные игры в общественные блага, в которых приняли участие 262 человека из 174 коммун Швейцарии. Этот эксперимент, подразумевавший разовое взаимодействие, был аналогичен тому, который Девеш проводил среди эфиопских оромо при изучении их интеграции в рынки (см. главу 9). В этом эксперименте человека спрашивают, какую сумму он внесет в ответ на каждый из возможных взносов его партнера (если тот будет первым); эти решения обязательны к исполнению. Данный метод позволяет исследователям оценить склонность участников к обусловленной кооперации с незнакомцами, выражаемой баллом от –100 до +100 в зависимости от того, насколько позитивно или негативно участник реагирует на взносы партнера. Средний балл для данной выборки швейцарцев составил 65. Чтобы определить, когда различные коммуны впервые создали демократические или партисипативные формальные институты, экономисты обратились к историческим данным. Поскольку все швейцарские коммуны стали в той или иной мере демократическими после вторжения Наполеона, они подсчитывали, как долго каждая из коммун имела ту или иную форму демократического или партисипативного правления до 1803 г.
Рис. 12.1. Корреляция между распространенностью кузенных браков и качеством демократических институтов на общенациональном уровне. Страны с большей частотой кузенных браков имеют более слабые демократические институты[636]
Анализ показывает, что жители коммун с более длительной историей демократического правления сегодня более склонны к обусловленной кооперации с незнакомцами. Как оказалось, каждое столетие демократического правления увеличивает склонность нашего современника к обусловленной кооперации почти на девять баллов. Поскольку средний показатель тут равен 65, девять баллов — довольно заметный эффект. Иными словами, результаты сравнения коммун, которые имели демократическое правление к эпохе Наполеона, с теми, которые получили его уже после французского вторжения, показывают, что жители «донаполеоновских демократий» примерно в два раза более склонны к обусловленной кооперации, чем демократий «постнаполеоновских» (83 балла против всего 42).
Конечно, в коммунах, которые рано приняли демократическую форму правления, могло наличествовать что-то другое, что вызвало преждевременное политическое развитие и объясняет современные психологические различия. Это не истинный эксперимент, потому что мы не могли назначать «демократическими» случайные общины.
Чтобы решить эту проблему, Марчелла и Девеш воспользовались случайным политическим потрясением. В 1218 г. герцог Бертольд V внезапно умер, не оставив наследника; тем самым он положил резкий, мирный и неожиданный конец династии Церингенов. Города в пределах бывших владений Церингенов оказались вольны развивать собственные формы правления, и во многих из них появились партисипативные или представительные институты. Между тем соседние династии никуда не делись, и их коммунам пришлось ждать для этого других подходящих случаев (некоторым — вплоть до прихода Наполеона). Смерть бездетного герцога дает нам требуемую случайность. Знание об этом историческом потрясении позволяет нам выявить — при помощи пары статистических уловок — только те исторические вариации демократического правления, которые, как мы знаем, фактически случайны, и посмотреть, могут ли они сами по себе объяснять современное разнообразие в склонности к обусловленной кооперации с незнакомцами.
И в самом деле, анализ подтверждает, что каждое дополнительное столетие демократического правления приводит к усилению обусловленной кооперации современных швейцарцев почти на девять баллов, что примерно соответствует полному анализу, приведенному выше. Похоже, что формальные демократические институты действительно делают население более склонным к обусловленной кооперации, по крайней мере в Швейцарии[637].
Моя мысль состоит тут в следующем: психология, все больше напоминающая психологию людей Запада, способствовала развитию более демократических и партисипативных форм правления, а эти формальные институты, раз появившись, двигали развитие психологии дальше, по крайней мере в некоторых ее аспектах, — возможно, тем, что еще больше снижали значение расширенных семей и плотных родственных сетей, поощряли обезличенную торговлю и усиливали конкуренцию между добровольными объединениями[638].
Самая западная религия
Протестантизм — это семейство религиозных конфессий, которые ставят в центр духовной жизни личную веру человека и его отношения с Богом. Роскошные ритуалы, огромные соборы, масштабные жертвоприношения и рукоположенные священники обычно играют в них незначительную роль и могут быть объектом открытого осуждения. Благодаря силе своего собственного выбора люди строят личные отношения непосредственно с Богом, в том числе читая и осмысливая Священное Писание самостоятельно или небольшими группами. Чтобы установить связь с Богом, протестантам не нужно почитать предков, великих мудрецов, религиозную иерархию или церковные традиции. В принципе, единственное, что чтут протестанты, — это Священное Писание. Во многих конфессиях религиозным лидером может стать любой человек, и для этого не требуется никакой специальной подготовки. Формально эти лидеры равны остальным прихожанами, хотя, конечно, их престиж может давать определенные привилегии. Спасение — потенциальная загробная жизнь — обычно достигается на основе внутреннего психического состояния человека, его веры. Ритуалы и добрые дела играют незначительную роль или не играют ее вовсе. Важнее всего намерения и убеждения, то есть то, что у человека в сердце. Мысли об убийстве, воровстве или прелюбодеянии часто сами по себе греховны. Ведущие протестантские конфессии подчеркивают также, что у всех людей есть призвание — свободно выбранное занятие или профессия, — которое уникальным образом соответствует их особым качествам и способностям. Усердно, терпеливо и дисциплинированно трудиться, чтобы исполнить свое призвание, — Божья работа. Порой она помогает человеку попасть на небеса, а иногда просто публично отмечает его как одного из избранных[639].