Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 44)

Эта проблема возникает в Евангелии от Матфея (Мф 19:21–26), когда Иисус бросает вызов богатому юноше:

Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною.

Услышав слово сие, юноша отошел с печалью, потому что у него было большое имение.

Иисус же сказал ученикам Своим: истинно говорю вам, что трудно богатому войти в Царство Небесное;

и еще говорю вам: удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие.

Услышав это, ученики Его весьма изумились и сказали: так кто же может спастись?

А Иисус, воззрев, сказал им: человекам это невозможно, Богу же все возможно.

Превратив эту притчу в краеугольный камень христианского учения, Амвросий буквально озолотил Церковь, провозгласив идею, что богатые действительно могут попасть на небеса, если отдадут свое состояние бедным — при посредничестве самой Церкви. В идеале богатый христианин должен был раздать все бедным и пойти служить Богу. Но Церковь также предлагала более простую с точки зрения психологии альтернативу: богатые люди на пороге смерти могли завещать часть или все свое богатство бедным. Это позволяло богачам оставаться богатыми на протяжении всей жизни, все равно проскакивая через пресловутое игольное ушко, щедро одарив бедных уже после смерти[297].

Эта доктрина милосердия была поистине гениальной идеей. Для богатых христиан она обеспечивала мощный стимул, к тому же основанный на словах самого Иисуса. Она вдохновила нескольких римских аристократов отказаться от своего огромного состояния и посвятить последующую жизнь религиозному служению. Например, в 394 г. сказочно богатый сенатор Понтий Павлин объявил, что последует совету Иисуса и раздаст все свое имущество бедным. Позднее в том же году в Барселоне Павлин при всеобщем согласии был рукоположен в священники. Такие дорогостоящие решения, особенно когда их принимают столь авторитетные личности, воздействуют на нашу психологию как повышающие доверие демонстрации (ПДД, глава 4). Ранние Отцы Церкви, включая Амвросия Медиоланского, Августина Иппонийского и Мартина Турского, осознавали силу поступка Павлина и сразу же избрали его в качестве примера. Мартин, насколько известно, восклицал по этому поводу: «Есть кому подражать». Психологическое воздействие такого решительного отказа от богатства могло (1) привести впечатленных очевидцев к вере или укрепить их в ней, (2) спровоцировать подражателей, которые также раздали бы свое богатство (тем самым еще сильнее разжигая пламя религиозного рвения), и (3) обогатить Церковь, поскольку отринутое богатство текло к бедным через ее казну[298].

Неудивительно, что большинство богатых христиан не вдохновились этим порывом настолько, чтобы раздать все свое богатство, по крайней мере при жизни. Однако пример таких, как Павлин, помогал Церкви убеждать людей завещать часть или все свое богатство бедным после смерти. Им говорили, что благодаря такому милосердному решению они обретут обещанное Иисусом «сокровище на небесах», не познав проблем, которые несет с собой бедность. Открытие этого обходного пути в рай настолько сильно обогащало Церковь, что светские правители в конечном итоге были вынуждены принимать законы, удерживающие состоятельных людей от слишком больших пожертвований. Король вестготов, например, постановил, что вдовам, имеющим детей или племянников, разрешается завещать бедным только четверть своего состояния, тем самым оставляя три четверти детям и прочей родне[299].

Повышенное внимание Церкви к служению больным и умирающим — центральный элемент христианства — отчасти может объяснить, почему это учение было таким успешным. Когда богатые христиане находились на смертном одре, к ним, как это принято и сегодня, приглашали священников. Эти священники, как положено, общались с умирающими, утешая их и готовя их бессмертные души к загробной жизни. Чуткость священника в сочетании со страхом неминуемой кончины и некоторой неуверенностью в отношении дальнейшей судьбы своей души, очевидно, делали богатого человека на удивление сговорчивым и готовым завещать огромные суммы бедным (при посредничестве Церкви).

Эта церковная стратегия относительно хорошо работала в случае представителей верхних слоев общества эпохи поздней Античности, когда еще функционировали государственные институты, обеспечивавшие соблюдение норм о собственности, владении и наследовании. Однако с крахом Западной империи Церковь была вынуждена действовать в мире, где местные племенные обычаи только начинали формально закрепляться и сводиться в законодательные акты. Поскольку самые ранние правовые своды племенных популяций вроде англосаксов и франков обнаруживают сильное влияние интенсивного родства, включая традиционные права наследования, у Церкви имелся серьезный стимул для поощрения индивидуальной собственности и наследования по завещанию. Взаимодействуя со светскими правителями, она настаивала на принятии законов, закрепляющих индивидуальную собственность, нормы, благоприятствующие строго линейному наследованию (в обход братьев, дядей и двоюродных братьев), и бóльшую самостоятельность людей в определении содержания своего завещания[300].

Это движение к индивидуальной собственности и праву составлять личные завещания должно было ослаблять основанные на родстве структуры, поскольку они постоянно теряли землю и богатства в пользу Церкви. Находясь на смертном одре, христиане отдавали Церкви все, что могли, дабы улучшить свое положение в загробной жизни. Те, у кого не было наследников, не могли усыновить ребенка или вступить в новый брак и поэтому были готовы отдать все свое состояние Церкви, стоило освободить их от ограничений, накладываемых традиционным наследованием и коллективной собственностью. Основанные на родстве структуры и их патриархи медленно теряли влияние, пока Церковь планомерно направляла в свою казну прежние потоки наследуемых ценностей. Родовые земли становились церковными землями.

Эти изменения в практиках наследования и владения стимулировали и финансировали рост Церкви. Распространение в обществе благотворительных пожертвований могло и привлечь новых верующих благодаря убедительной силе дорогостоящих даров — по принципу ПДД, — и укрепить веру уже существующих прихожан. В то же время подобные пожертвования приносили огромные доходы. В период Средневековья Церковь чрезвычайно обогатилась благодаря сочетанию завещаний, десятины и платежей за такие услуги, как аннулирование брака и дозволение заключить кузенный брак. Причем среди всех этих источников доходов наибольшая доля приходилась на завещанное имущество. К 900 г. Церкви принадлежало около трети возделываемых земель в Западной Европе, в том числе в Германии (35 %) и Франции (44 %). К началу протестантской Реформации в XVI в. Церковь владела половиной Германии и то ли четвертью, то ли третью Англии[301].

Постепенно разрушая интенсивное родство, БСП, вероятно, уже к началу так называемого Высокого Средневековья стерла племенные различия между европейцами. Существование племенных и этнических сообществ, как отмечалось в главе 2, поддерживается отчасти за счет нашего стремления взаимодействовать с теми и учиться у тех, кто разделяет наш язык, диалект, манеру одеваться и другие этнические признаки, а также за счет простоты взаимодействия с теми, кто придерживается одинаковых с нами социальных норм. Таким образом, брак зачастую является мощной силой, которая конкретизирует и укрепляет границы между племенами. Церковная БСП стирала различия между европейскими племенами путем (1) создания надплеменной социальной идентичности (христианской), (2) принуждения людей искать с целью заключения брака не родственных им христиан и (3) формулирования нового набора норм о браке, наследовании и месте проживания, которым предстояло заложить основу, на которой различные племенные сообщества могли начать взаимодействовать, заключать браки и координировать свои действия[302].

Подрывая старые европейские институты, основанные на родстве, БСП одновременно устраняла главного соперника Церкви в борьбе за лояльность населения и создавала источник доходов для церковной казны. При интенсивном родстве на первом месте находится лояльность по отношению к своей родственной группе и племенному сообществу, которая требует больших усилий и трат. С ослаблением родственных связей и распадом племен христиане, ищущие безопасности, могли в большей мере посвятить себя Церкви и другим добровольным объединениям. БСП, кроме того, приносила огромные доходы благодаря завещаниям, а кроме этого, посредством продажи разрешений на браки и взимания платы за объявление их недействительными; эти доходы шли на миссионерскую работу, сооружение новых соборов и помощь бедным (благотворительную деятельность). Наряду с таким социальным и экономическим вкладом в успех Церкви лежащие в основе БСП ограничения на брак и предписания по поводу наследования также меняли психологию верующих, что, в свою очередь, оказало влияние на саму Церковь, изменив ее изнутри[303].

Каролинги, манориальная система и европейская модель брака