Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 18)

Во многих обществах врожденная психологическая опора, связанная с близкими генетическими родственниками, может сочетаться с психологической силой личных имен для создания института, который помогает людям сплетать воедино широкие индивидуальные сети. В Африке среди охотников-собирателей из народности жуцъоан, проживающих в пустыне Калахари, имена близких людей используются для установления аналогичных отношений с дальними родственниками и даже с незнакомцами, чтобы тем самым сблизиться с ними. Например, если вы встретите молодую женщину по имени Кару, а вашу дочь тоже зовут Кару, вы можете попросить эту другую Кару называть вас матерью или отцом. Это делает ее ближе и означает, что вы должны относиться к ней как к дочери, что, конечно же, автоматически подразумевает, что Кару отныне недоступна вам в качестве брачного партнера. Такая практика именования сближает людей как в психологическом, так и в социальном плане и обеспечивает гибкий способ вовлечения всех в сеть родственных связей. Согласно одному исследованию, такие именные сети достигали в радиусе от 90 до 180 км. Как и во многих других подобных популяциях, жуцъоан стремятся включить в круг родства сразу всех и чувствуют себя некомфортно среди людей, находящихся за пределами этого круга[107].

Наряду с родственным альтруизмом базирующиеся на родстве институты также задействуют наш инстинкт к образованию устойчивых пар, который составляет основу брака. Во многих отношениях брак представляет собой ключевой институт для большинства — хотя и не для всех — обществ; возможно, он является самым древним из человеческих институтов. Образование устойчивых пар — это эволюционно сложившаяся стратегия спаривания, которая встречается по всему животному миру, от пингвинов и морских коньков до горилл и гиббонов. Она позволяет самцам и самкам объединять усилия, чтобы вырастить потомство. С точки зрения эволюции здесь присутствует своего рода взаимовыгодный обмен. Самка предоставляет самцу сексуальные привилегии и более надежные гарантии того, что ее дети действительно зачаты от него. В свою очередь самец тратит больше времени и усилий на защиту, а иногда и на обеспечение самки и ее потомства.

Имея опору в этом инстинкте к образованию устойчивых пар, брачные нормы могут значительно расширять сеть родственных связей несколькими взаимосвязанными способами. Например, во многих обществах нормы брака ограничивают поведение и сексуальность женщины так, чтобы повысить уверенность как ее мужа, так и его семьи в том, что ее дети также являются его (генетическими) детьми. Таким образом, многие брачные нормы повышают уверенность в отцовстве. Играя на наших инстинктах родительской опеки и родственного альтруизма, повышенная уверенность в отцовстве не только побуждает отцов к большей заботе о детях, но и укрепляет связь детей со всеми родственниками по отцовской линии. Признавая и подчеркивая эту связь, брачные нормы могут, по существу, удвоить численность родни новорожденного. Если рассматривать это в более широкой перспективе, особи большинства других видов приматов не знают своих отцов и, таким образом, фактически упускают из виду половину своих генетических родственников[108].

Укрепляя связи между детьми и их отцами, а также между супругами, брак создает то, что антропологи называют свойственниками, некровными родственниками. Интересно, что, даже когда такие свойственники не имеют ничего общего генетически, их эволюционная приспособленность все равно сходится в потомстве пары, которая их объединяет. Например, сестры моей жены и брат моей матери ни в коей мере не являются друг другу родственниками, но имеют общий генетический интерес в выживании моих детей. Создав некровные родственные отношения, культурная эволюция задействовала такой общий генетический интерес, что не удалось ни одному другому виду. Во многих обществах эти в целом слабые связи подчеркиваются и подпитываются социальными нормами, включающими дары, ритуалы и взаимные обязательства. Среди охотников-собирателей нормы общего пользования мясом часто предписывают, чтобы некоторые части добытой охотником туши доставались родителям его жены[109].

Влияние брака на родственные связи велико: женатый мужчина, у которого всего один брат и одна дочь, получает в родственники не только семью отца и семью жены, но также и семью жены своего брата и в конечном итоге семью мужа своей дочери. В результате в группах охотников-собирателей более половины родственников типичного члена сообщества являются некровными, то есть свойственниками того или иного типа. Без подобных связей группы охотников-собирателей не состояли бы в основном из родственников[110].

Задействуя инстинкт к образованию устойчивых пар, чтобы создавать более крупные общества и более широкие социальные сети, культурная эволюция часто благоприятствовала пожизненным брачным узам, поскольку они сшивают воедино большие сети родственных связей. Пока Уильям Бакли жил в Австралии как охотник-собиратель, ближайшим его товарищем был его «зять» — причем эти отношения пережили смерть как того человека, которого Бакли заменил в социальном плане, так и его сестры, благодаря которой образовалась эта некровная связь. Напротив, когда естественный отбор формировал наш инстинкт к образованию устойчивых пар, эти связи были «предназначены» сохраняться только до тех пор, пока отцовские усилия приносят пользу в виде здоровья и выживаемости потомства. Когда это перестает быть верным, открывается эмоциональная или мотивационная возможность для формирования новых парных связей. Здесь культурная и генетическая эволюции часто вступают в конфликт, отдавая предпочтение соответственно постоянным и временным союзам, так что многие современные супруги оказываются под перекрестным огнем норм, предписывающих им пожизненное пребывание в браке, и изменчивых эмоций инстинктивного процесса образования устойчивых пар.

Брачные нормы также определяют, кто на ком может жениться и кто с кем может заводить потомство, незаметно структурируя общество неосознаваемыми большинством из нас способами. Одним из типичных способов, посредством которых это снова и снова удается культурной эволюции, является использование нашего инстинктивного отвращения к инцесту для создания сексуальных и брачных табу, которые применяются гораздо шире, нежели к узкому кругу близких родственников, определяемому опасностью инбридинга. Естественный отбор наделил людей психологическим механизмом, который подавляет наше сексуальное влечение к близким родственникам из-за высокой вероятности появления болезненного потомства. Используя несколько простых признаков, этот механизм вызывает чувство отвращения, которое обычно заставляет нас избегать секса с братьями, сестрами, родителями и детьми. Один из важных подобных признаков — совместное взросление. Что характерно, эта связанная с процессом развития «сигнализация опасного сближения» иногда дает сбой, что приводит к сексуальному неприятию между юношами и девушками, которые не являются родней, но выросли вместе. Этот эффект интересен, потому что по умолчанию можно предположить, что братья и сестры или другие люди, которые выросли вместе, будут более склонны влюбляться друг в друга, поскольку у них уже есть много общего[111].

Существование врожденного отвращения к инбридингу обеспечивает психологическую опору, вокруг которой культурная эволюция выстроила мощные табу на инцест. Задействовав наше отвращение к идее секса с братьями, сестрами или родителями, культурной эволюции нужно было только «выдумать», как (1) распространить это чувство на более широкий круг людей и (2) использовать его для осуждения других. Это то неприятное чувство, с которым вы (возможно) сталкиваетесь, когда представляете себе секс по обоюдному согласию между сводными братьями и сестрами. Они не связаны генетически, но это все равно кажется неправильным. Среди кочевых групп охотников-собирателей вроде представителей народности жуцъоан табу на инцест запрещают вступать в брак со своими двоюродными, троюродными и четвероюродными братьями и сестрами в дополнение к более близким родственницам вроде племянниц. Эта модель контрастирует с нормами многих аграрных обществ, где под табу на инцест подпадают только некоторые из многоюродных (начиная с двоюродных) братьев или сестер, тогда как другие являются предпочтительными партнерами в браке[112].

В своем исследовании брачных норм народности жуцъоан этнограф Лорна Маршалл показала, как подобное табу расширяет наше врожденное отвращение к инцесту. Несмотря на то что жуцъоан не знали о риске инбридинга для здоровья, они чувствовали, что идея секса с родителем, братом или сестрой ужасна, отвратительна и опасна. На деле они считали ее настолько чудовищной, что некоторые женщины отказывались ее даже обсуждать. Однако, когда их спрашивали о сексе с многоюродными братьями или сестрами, жуцъоан не проявляли такой сильной эмоциональной реакции; тем не менее они говорили, что это будет «как» секс с братом или сестрой. По сути, они описывали дискомфорт, связанный с идеей секса с многоюродными родственниками, используя отвращение, испытываемое при мысли о сексе между братом и сестрой. Как мы убедимся далее, хотя такие широкие запреты на вступление в брак с любыми многоюродными братьями или сестрами относительно редки в аграрных обществах, они странным образом возродились в Европе раннего Средневековья, что повлекло за собой существенные и долгосрочные последствия[113].