Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 20)
Такая конкуренция, безусловно, была мотором наращивания масштаба человеческих обществ в последние 12 000 лет, но ее роль, вероятно, уходит корнями далеко в эволюционное прошлое нашего вида, во времена, предшествовавшие возникновению сельского хозяйства. Наиболее глубокое понимание природы и охвата этой древней конкуренции дает анализ этнографических и исторических данных об известных нам обществах охотников-собирателей. Куда бы мы ни посмотрели, от Арктики до Австралии, популяции охотников-собирателей конкурируют друг с другом, и те общества, которые обладают наилучшим сочетанием институтов и технологий, расширяются и постепенно вытесняют или ассимилируют те, которые располагают менее эффективными культурными наборами. Например, около 1000 г. н. э. популяция, говорящая на аляскинско-инуитском языке и обладающая новым набором кооперативных институтов, включавшим мощные ритуалы и нормы общего пользования едой, распространилась с севера Аляски по всей канадской Арктике. За несколько столетий она постепенно заменила собой разрозненные и изолированные охотничьи сообщества, которые жили здесь тысячелетиями[121].
Если сопоставить информацию о подобных хорошо изученных случаях с данными генетических и археологических исследований популяций эпохи палеолита, складывающаяся картина указывает на то, что наши предки, жившие до зарождения сельского хозяйства, вероятно, были вовлечены в межгрупповую конкуренцию, включавшую сопряженные с насилием конфликты. Такая конкуренция, как и в последующие тысячелетия, оказывала глубочайшее влияние на их институты. Это говорит о том, что на протяжении большей части эволюционного прошлого нашего вида социальная среда, к которой мы должны были адаптироваться генетически, была культурно сформирована теми типами институтов, которые выдержали эти древние формы межгрупповой конкуренции[122].
Здесь я кратко опишу три особенности человеческой психики, которые, вероятно, сформировались в результате процесса коэволюции генов и культур. Во-первых, репутационный ущерб и наказание за нарушение норм, вероятно, благоприятствовали формированию психики, которая быстро осознает существование социальных правил, хорошо понимает детали этих правил, легко оценивает, соблюдают ли другие эти правила, и, по крайней мере частично, усваивает местные нормы как быструю и доступную эвристическую модель для ориентирования в социальном мире. Давление, оказываемое отбором, в этом случае было, вероятно, очень мощным. В известных антропологам обществах охотников-собирателей нарушители норм теряют опытных товарищей по охоте, плодовитых сексуальных партнеров и ценных союзников. Когда такие санкции не способны призвать нарушителей к порядку, охотники-собиратели доходят до остракизма, побоев и даже смертной казни. Живший среди ватаурунгов Бакли, например, отмечал, что, если женщина отказывается выйти замуж за брата своего покойного мужа (так называемый левиратный брак), ее убивают[123].
Вторая важная черта, возникшая в ходе коэволюции нашей социальной психологии, объясняется тем, что принятые в обществе нормы формировали все более плотные сети взаимозависимости между членами одной группы. Под воздействием межгрупповой конкуренции нормы способствовали появлению социальных гарантий, обеспечивали как можно более широкий круг пользующихся общей едой и укрепляли коллективную оборону. Чтобы проследить, как возникает взаимозависимость, рассмотрим нормы общего пользования едой, о которых говорилось выше. Представьте, что мы живем небольшой группой, куда входят пять охотников, их жены и по двое детей на каждую пару — всего 20 человек. Охота — дело сложное, поэтому каждый охотник настигает дичь только в 5 % дней. Отсюда следует, что в любые пять месяцев каждая нуклеарная семья будет в среднем оставаться без мяса на протяжении целого месяца. Однако, если мы будем делить нашу добычу, группа в совокупности почти никогда не останется без мяса на целый месяц (такое будет происходить в менее чем 0,05 % месяца). Интересно, что теперь, когда мы делимся друг с другом едой, выживание вас и вашей семьи будет частично зависеть и от меня — от моего здоровья и выживания. Если я умру, шансы, что вам и вашей семье придется целый месяц жить без мяса, возрастут в четыре раза. Хуже того, мое отсутствие увеличивает вероятность того, что один из оставшихся охотников или его жена тоже умрут в ближайшие годы — плохое питание приводит к болезням и прочим проблемам. Если другой охотник умрет сам или покинет группу из-за смерти своей жены, ваши шансы остаться на месяц без мяса увеличатся в 22 раза по сравнению с исходной ситуацией, а вероятность того, что кто-то еще заболеет или умрет, возрастет еще больше. С эволюционной точки зрения социальные нормы вроде тех, которые предписывают общее пользование едой, означают, что приспособленность каждого члена группы — его способность выжить и оставить потомство — оказывается сплетена с приспособленностью всех остальных членов. В эту взаимозависимость вовлекаются даже те члены группы, которые напрямую не способствуют благополучию друг друга: если ваша супруга лечит вас, когда вы заболеете, а вы делитесь своей добычей со мной и моими детьми, мне нужно беспокоиться о благополучии вашей супруги. То же самое относится и ко многим другим нормам — например, касающимся коллективной обороны. На самом деле угроза, которую представляют насильственные межгрупповые конфликты, вероятно, является самой важной сферой взаимозависимости. В целом чем больше сфер вроде общего пользования едой и коллективной обороны регулируются кооперативными нормами, тем больше эволюционная взаимозависимость между членами группы.
В итоге социальные нормы создают сообщества, в которых здоровье и выживание любого человека зависят практически от каждого из остальных членов группы. Естественный отбор сформировал нашу психику таким образом, чтобы мы оценивали степень нашей взаимозависимости с другими и использовали эти оценки как мотивацию к близости, взаимной заботе и поддержке других членов сообщества. Сигналы наличия такой взаимозависимости, вероятно, включают групповые трапезы, похожий набор социальных связей, сотрудничество в общих начинаниях и совместное переживание травмирующих событий. И хотя люди продолжают оценивать степень взаимозависимости на протяжении всей своей жизни, многие из этих сигналов наиболее сильно действуют на детей, подростков и молодых людей, которые формируют сети своих социальных связей на все последующие годы. Как мы уже видели и увидим вновь, культурная эволюция сформировала ритуалы, брачные узы, механику экономического обмена и другие институты таким образом, чтобы активировать, задействовать и расширить определенные аспекты нашей психологической склонности к взаимозависимости[124].
В более широком плане, за пределом сетей взаимозависимости отдельных людей, культурная эволюция также создала мозаику различающихся сообществ, которая способствует естественному отбору в пользу племенной психологии. Благодаря тому как мы учимся у других, культурная эволюция часто порождает этнолингвистические сообщества. Эти популяции отмечены как совокупностью легко идентифицируемых черт, связанных с языком, диалектом и одеждой («этнические маркеры»), так и набором базовых социальных норм, регулирующих такие способствующие взаимодействию между членами группы сферы, как обмен, воспитание детей, родство и сотрудничество. Чтобы помочь людям ориентироваться в социальных ландшафтах, населенных многообразием подобных групп, естественный отбор благоприятствовал формированию у нас набора способностей и мотиваций для получения и использования информации об иных племенных сообществах — тех, чьи этнические маркеры и нормы отличаются от наших собственных. Эти способности и мотивации также заставляют нас предпочтительно взаимодействовать с обладателями аналогичных нашим этнических маркеров и учиться у них. В долгосрочной перспективе такие подходы к обучению и взаимодействию часто влияли на брачные нормы, приводя к запретам на вступление в брак с членами других племен или этнических групп — то есть с теми, кто не разделяет наш диалект, манеру одеваться или другие обычаи. Эти брачные нормы способствуют формированию четко разграниченных племен, этнических групп или каст, выстроенных вокруг единых институтов и общих представлений о своей идентичности[125].
Пути к нашей психике
В следующих главах я расскажу, как институты, связанные с родством, коммерческими рынками и добровольными объединениями, вызвали важные психологические сдвиги, которые способствовали как формированию уникальной психологии людей Запада, так и экономическому процветанию. Ключ к объяснению того, как и почему все это произошло, нужно искать в том, как наша психология формирует институты и как институты формируют нашу психологию. Взглянув на брак и родство, включая такие нормы, как табу на инцест, я начал раскрывать то, как сформированные эволюцией аспекты нашей психологии влияют на эти самые фундаментальные из институтов. Теперь я хочу развернуть направление причинно-следственной связи, кратко перечислив три пути, которыми институты могут оказывать обратное воздействие, формируя наш мозг, психику и поведение: