Джозеф Хенрик – Самые странные в мире. Как люди Запада обрели психологическое своеобразие и чрезвычайно преуспели (страница 106)
Улучшение экономических и социальных условий, катализирующее эти медленные психологические сдвиги, должно было позволять все большему числу людей более эффективно адаптировать — в ходе онтогенеза — свое сознание к новым институтам, нормам и ценностям, с которыми они сталкивались. Новые условия включали в себя улучшение питания (больше калорий, белков и т. д) и уменьшение размера семей, что привело к снижению конкуренции между братьями и сестрами и увеличению родительских инвестиций в каждого из детей. Похоже, у людей, как и у других видов, имеется сложившаяся в ходе генетической эволюции система, адаптивно реагирующая на поступающие в начале жизни сигналы, которые в некотором смысле используются для прогноза того, сколько индивид должен вложить в свой физический рост и умственные способности в долгосрочной перспективе. Если его жизнь будет беспросветна, тупа и кратковременна, стимулов инвестировать меньше. В случае человека это значит, что дети, младенцы и даже эмбрионы, похоже, чувствуют окружающую среду (например, «мне всегда голодно и холодно»), а затем в большей или меньшей степени используют механизмы самоконтроля для того, чтобы приобрести ценимые в их окружении качества и навыки. В частности, более высокий уровень достатка побуждает молодых людей больше инвестировать в настройку собственного разума для лучшего соответствия социальным нормам и устремлениям своего сообщества, включая те, которые способствуют подъему по социальной лестнице. Например, у военной аристократии, для которой превыше всего всегда были личная честь и родословная, свидетельства достатка должны были побуждать мальчиков психологически инвестировать в интернализацию представлений о чести своей семьи, усиление верности клану, внимание к союзам соперников и развитие агрессивной реакции на любое оскорбление своего достоинства. Напротив, в городских центрах Европы раннего Нового времени, с их акцентом на школьном образовании и обезличенных рынках, из психологических качеств ценились взгляд на мир как на игру с положительной суммой, высокое доверие незнакомцам, повышенная пунктуальность, аналитическое мышление и отличная грамотность (например, как у гугенотов). В обоих случаях когнитивные изменения, связанные с этими адаптивными реакциями, делали людей «умнее» в том смысле, что они становились лучше адаптированы к созданному культурой миру, в котором им приходилось ориентироваться.
Современные наблюдения подтверждают, что повышение доступности и качества питания во время внутриутробного развития, младенчества и раннего детства способствует развитию ценимых когнитивных способностей и социальных мотиваций. Если до примерно пяти лет человек сталкивается с такими потрясениями, как голод или дефицит еды, они препятствуют развитию самоконтроля, мышления на основе игр с положительной суммой и навыков, связанных с решением абстрактных задач и распознаванием образов. Кроме того, лишения в раннем возрасте могут подавлять интернализацию ценимых социальных норм, например тех, что связаны с обобщенным доверием и сотрудничеством. В современном мире их долгосрочными последствиями становится снижение уровня образования и доходов во взрослом возрасте[715].
Исторически на протяжении многих столетий до промышленной революции производительность сельского хозяйства в досовременной Европе росла как по технологическим, так и по психологическим причинам. Однако после 1500 г. контакты с различными популяциями по всему миру привели к внезапному притоку ценных растительных культур, особенно из Америки. В частности, в Европе появились картофель, кукуруза (маис) и батат, а также такие источники питательных веществ, как томаты, острый перец и арахис. Европейцы включили в собственную структуру питания картофель и кукурузу — основу диет покоренных империй инков и ацтеков соответственно. Анализ показывает, что один только картофель ускорил рост европейских городов между 1700 и 1900 гг. по меньшей мере на 25 %. Важно отметить, что эти новые культуры не только улучшали количество и качество еды в целом, но и помогли победить в Европе голод. Эти перемены в питании и доступности продовольствия должны были ускорить как описанные мною психологические изменения, так и темпы инноваций. Интересно, что в Англии улучшение продовольственного снабжения и здоровья населения произошло как раз в преддверии промышленной революции[716].
Воздействие голода или нехватки питательных веществ на когнитивные и социальные навыки могло смягчаться и введением государственной системы социальной защиты. Если родители не могут собрать урожай или теряют работу, их дети испытывают лишения, которые в зрелом возрасте скажутся на их умственных способностях. После протестантской Реформации европейские правительства начали заменять существующие системы социальной защиты, во многом обеспечиваемые Церковью, собственными светскими системами. В Британии этот процесс стартовал при королеве Елизавете I, когда в 1601 г. английский парламент принял Старый закон о помощи бедноте. Эта ранняя система, просуществовавшая до 1834 г., возлагала обязанность заботиться о бедных на отдельные приходы, давая им право финансировать эту деятельность из местных налогов. Прямую поддержку по «Старому закону» в любой момент времени получали 5–15 % британцев. Такие более широкие и интенсивные системы социальной защиты в среднем повышали когнитивные и социальные навыки населения. Эти психологические эффекты, наряду с большей независимостью от семьи и Церкви, которую дает подобная подстраховка, помогают объяснить, почему более мощные системы социальной защиты способствуют росту инноваций как в доиндустриальной Англии, так и в современном мире[717].
По мере снижения уровней недоедания и нехватки продовольствия и официальные школы, и социальные нормы по поводу грамотности могли оказывать еще более сильное воздействие на когнитивное развитие жителей доиндустриальной Европы. Как мы видели в прелюдии, протестантизм способствовал раннему распространению грамотности и школьного обучения по Европе и вынудил Церковь разработать собственные механизмы доступа к образованию. Мартин Лютер возложил бремя просвещения юношества на государство, и появившиеся впоследствии в Германии школы стали образцом для других стран. Например, в пуританской Новой Англии в 1630-е гг. местные власти открыли государственные школы и Гарвардский колледж для подготовки священников, большинству из которых предстояло служить в унитарианских общинах. Однако родители-пуритане искали способы обучить своих детей чтению, письму и арифметике и до появления школ. Кроме того, протестанты полагали, что школьное обучение необходимо и девочкам, что вело к появлению более образованных и грамотных матерей. Как опять-таки отмечалось в прелюдии, грамотность матерей оказывает особенно большое влияние на здоровье и когнитивное развитие детей[718].
В целом есть все основания подозревать, что во многих доиндустриальных европейских обществах культивировались те психологические черты, которые делали людей более изобретательными, способствуя дальнейшему развитию коллективного мозга.
Психология и инновации в современном мире
Конструкция двигателя инноваций, который привел в действие промышленную революцию, становится понятнее, если принять во внимание подспудное, постепенное развитие психологии досовременных европейцев на протяжении как минимум восьми столетий. Конечно, тут имеют значение многие экономические и географические факторы, но если в рецепте коллективного мозга Европы и есть секретный ингредиент, то это психологический набор из индивидуализма, аналитической ориентации, мышления на основе игр с положительной суммой и обобщенной просоциальности, который формировался на протяжении веков. Связь между психологией и инновациями прослеживается и сегодня.
Рис. 13.5. Интенсивность инноваций и психологический индивидуализм. Интенсивность инноваций выражена здесь в виде числа патентов на миллион жителей в 2009 г., а индивидуализм показан с помощью сложносоставного показателя Хофстеде, географическое распределение которого представлено на рис. 1.2[719]
Рисунок 13.5 на основании данных о числе патентов показывает, что более индивидуалистичные страны гораздо более инновационны. Эта корреляция сохраняется даже после введения статистических поправок на различия в школьном образовании, географической широте, правовой защите, конфессиональной принадлежности и доли населения европейского происхождения или при сравнении стран только одного континента. Она сохраняется и если учитывать только высокоэффективные инновации — те патенты, на которые ссылаются другие, более поздние. Конечно, при таком анализе мы не можем быть уверены в причинно-следственной связи между индивидуалистическим комплексом и различиями в интенсивности инноваций в разных странах. Тем не менее именно такого рода соотношение мы и ожидали бы в свете всех свидетельств, увязывающих психологические особенности людей Запада с расширением коллективного мозга и большей инновационностью[720].
Эти данные предполагают, что — совершенно независимо от формальных институтов и государства — социальные и психологические различия между популяциями порождают значительные различия в уровне инновационности. Однако по крайней мере с середины XVIII в. инновации являются основным фактором экономического роста, процветания и увеличения продолжительности жизни. Таким образом, поняв, как культурная эволюция сформировала базовые институты семьи и брака и как они, в свою очередь, привели к социальным и психологическим сдвигам, мы можем яснее разглядеть истоки современного мира, включая богатство и бедность разных стран.