Джойс Кэрол Оутс – Опасности путешествий во времени (страница 32)
По его мнению, на улице было значительно безопаснее, чем в помещениях; на бескрайних просторах дендрария дышалось свободнее, чем в университетских стенах. Все же самым надежным укрытием оставалось бомбоубежище в недрах музея, куда не могла добраться ни одна разведка.
Поначалу я принимала на веру каждый его довод. Запуганная, растерянная девочка, утратившая способность мыслить логически. Но спустя несколько недель после памятной встречи в бомбоубежище меня стали одолевать сомнения: откуда Вулфману известны хитрости и тонкости системы наблюдения в передовых САШ-23?
– Их возможности далеко не безграничны, – рассеянным шепотом втолковывал он. – Нельзя следить за людьми круглосуточно. Они внушают, будто знают о нас все, но в действительности это не так. Во-первых, Вайнскотия не объединена виртуальной сетью. Здесь нет киберпространства. Нет массовых каналов связи. Только демокритовские атомы и пустота, предшествующие сотворению. Максимум сюда засылают шпионов, но в довольно скромном количестве. В нашу с тобой эпоху мы привыкли находиться под неусыпным контролем, когда правительство мониторит сотовые, компьютеры и прочие гаджеты. Привыкли, что каждое слово записывается – ни дать ни взять подопытные зверьки, рожденные в неволе. Однако в Зоне девять все иначе. Именно поэтому ее называют райским уголком.
«Но кто придумал такое название?» – в смятении размышляла я.
– Связь между прошлым и будущим очень зыбкая, – продолжал Вулфман. – Большой Брат не смотрит на тебя. Если временной портал захлопнется, связь разорвется, лопнет, как резинка, и нас никто не найдет.
Если Айра прав, перспектива вырисовывалась удручающая.
– Хочешь сказать, мы навсегда застрянем в Изгнании?
Он весело засмеялся.
– Не спорю, жизнь в «кузнице посредственностей» не сахар. Но, согласись, альтернатива ничуть не лучше:
Все во мне взбунтовалось – я скучала по родителям, рвалась к ним всей душой, ведь нам даже не дали проститься… Очевидно, Вулфман совсем не горевал в разлуке с родными. Или же за долгий срок Изгнания его чувства успели притупиться.
– Коллапс может случиться в любой момент, и правительство САШ лишится рычагов давления. Рядовые граждане не подозревают о разногласиях внутри властных структур – ведь, помимо партии Патриотов с президентом во главе, есть и другие фракции. Одни втайне не поддерживают текущую политику, вторые сами метят в лидеры. Регулярно вспыхивают – и подавляются – военные мятежи. Хотя, учитывая реалии, скорее поднимется киберпространственный бунт – кто управляет компьютерами, тот управляет САШ. Так называемые лидеры скрыты от простых обывателей, но не друг от друга. Их «власть» целиком и полностью зиждется на электричестве, питающем необъятную компьютерную сеть. Электричество вырабатывается ветряными станциями, но любая технология уязвима и устаревает. Настанет день, и вся система рухнет.
Его голос дрожал от волнения. Конечно, Айра мечтал вернуться на родину с триумфом. Бунтарь-изгнанник возвращается, побеждает врагов, выбивает у них почву из-под ног и сам встает у руля. Интересно, какую роль он играл в САШ-23? Не участвовал ли в политических игрищах больше, чем говорил? Определенно, по кастовой принадлежности Вулфман стоял выше семьи Штроль – при всех талантах, моему папе явно недоставало уверенности, присущей Айре даже в Изгнании.
– Пожалуйста, не говори так, – взмолилась я. – Мне невыносимо хочется обратно, к семье…
– Да, этим они и держат вас на крючке. Все изгнанники жаждут попасть домой, а по возвращении рвут на себе волосы.
– Айра, так нельзя…
– Почему? Разве это не правда?
– Я люблю своих родителей и очень тоскую по ним…
На глазах выступили слезы. Горло свела судорога. Я не хотела верить ни единому слову. Страшно делалось от мысли, что Вулфман прав. И больно от того – насколько.
Загнанная в узкие рамки собственной жизни и жизни родителей, старшеклассницей я периодически впадала в уныние, меланхолию, иногда перетекавшую в депрессию. Жалость к родным временами сменялась злобой – так неразумный ребенок злится на маму с папой, не в силах понять превратностей их существования. Теперь, когда мне приоткрылись тайны правящей верхушки, вернуться к прежнему состоянию будет нелегко.
Впрочем, все мрачные мысли развеялись, едва Вулфман назвал меня Адрианой.
С какой любовью произносил он запретное имя! В его голосе звучали нежность, благоговение, забота истинного друга и защитника. А еще обязательная ирония и снисходительность. Чудилась
– Ты зовешь меня Адрианой, а сам так и не сказал, как твое настоящее имя.
– Верно.
– Почему нет?
– Адриана, мое настоящее имя то, каким ты меня называешь. Какое выберешь, такое и будет. Имя, данное мне при рождении, роли не играет.
– Неужели так трудно сказать? Ведь мое ты знаешь.
– Меня вполне устраивает Айра Вулфман. Для научных публикаций лучше не придумаешь. Вдобавок оно созвучно с моим настоящим.
– А какое созвучнее? Айра или Вулфман?
– Оба.
– Разве Вулфман не еврейская фамилия?
Отсмеявшись, Айра заявил, что да, еврейская. Впрочем, нет, скорее это «английская вариация» русско-еврейской фамилии, популярной в начале двадцатого столетия.
Несмотря на непролазные сугробы на дорожках, где еще не ступала нога других туристов, Айра постепенно ускорял шаг. Поскольку он всегда шел впереди (хотелось бы верить, по привычке, а не из желания постоянно быть первым), я была вынуждена поддерживать темп, забыв про разговоры.
Пару раз я проваливалась и увязала по пояс. Легкие саднило. Спина потела под теплой курткой.
Над головой простиралось безоблачное синее небо цвета китайского фарфора, черные птицы с негодующими желтыми глазами – то ли вороны, то ли скворцы – хриплыми голосами взывали к нам с верхушек деревьев.
Иногда мы встречались в прачечной на Рэмпайк-стрит. Теплый аромат мыльной пены. Гулкий стук белья в барабане. В отсутствие сотовых здесь всегда царила тишина, хотя народу набивалось немало, но в основном аспиранты, ни на секунду не расстававшиеся с учебниками. (Для студентов практически в каждом общежитии стояли стиральные машинки. Имелись они и в сыром подвале Экради-Коттедж, но я предпочитала непритязательную прачечную, где мы могли видеться с Вулфманом.)
На Рэмпайк-стрит я отдыхала душой. Все здесь дышало умиротворением, покоем. Казалось, даже у самого отпетого негодяя рука не поднимется «испарить» человека в этих стенах.
Первый раз мы с Вулфманом столкнулись там случайно, однако затем стали планировать наши встречи.
Я вызвалась гладить Айре рубашки, еще влажные после стирки. Хотя немнущиеся ткани уже изобрели, спросом они не пользовались из-за дешевизны. В моде были хлопок и лен. У Вулфмана имелось с полдюжины хлопковых рубашек, которые он надевал на лекции. Если он являлся в университет в галстуке, то ослаблял его после занятий, а выходя за пределы кампуса, моментально снимал под предлогом, что задыхается. В буквальном смысле.
Какое необычное, диковинное занятие – гладить! По местному ТВ постоянно крутили рекламу – счастливая домохозяйка радостно утюжит рубашки супруга.
В недрах платяного шкафа скудно обставленной трехкомнатной квартиры Вулфмана на Миртл-стрит стояли гладильная доска с прожженным чехлом и сверкающий утюг – такой тяжелый, что я чуть не уронила его, когда впервые попыталась взять. (Кстати, доска шла в комплекте с меблировкой.) То были артефакты прежней, утраченной Америки, о которой я имела весьма смутное представление: моя мама никогда не гладила, мы жили в «пост-хлопковую эпоху», где царили быстросохнущие и немнущиеся ткани.
Интересно, как отреагировала бы мама, увидев меня орудующей неподъемным утюгом! Впрочем, я бы успокоила ее, заверив, что это дело мне по вкусу. Утюжить не в тягость, если рубашки принадлежат любимому человеку и ты гладишь не по принуждению, а по собственной инициативе.
В богатых кварталах САШ-23, где обитала элита, многие держали прислугу. Порой даже целый штат. Для таких людей существовала отдельная категория – НР (наемный работник). То были совсем отчаявшиеся бедолаги без денег, зачастую с кучей долгов. НР, среди которых преобладали представители ЦК-5 и выше, подписывали с работодателями договор на определенное количество лет. Никто не называл их рабами, поскольку слово считалось оскорбительным, даже «НР» старались не произносить вслух, ограничиваясь нейтральным «прислуга».