Джойс Кэрол Оутс – Опасности путешествий во времени (страница 26)

Вулфман презрительно перечислял местные «великие» умы: Амос Штейн с командой физиков и математиков, бьющиеся над доказательством статичности Вселенной в противовес сторонникам теории Большого взрыва; Мирон Кафланд, ученый-шовинист, твердящий, что вершиной развития философии стало позитивное мышление – банальная чушь, придуманная в современной Америке; Моррис Харрик с его смехотворными убеждениями, будто научный прогресс достиг своего пика в нынешнюю «христианскую, бело-европейскую» эпоху; еще один историк, некто К. Дж. Эммет, который воспевал величие человеческой расы, пришедшееся на Европу и Америку двадцатого столетия, но при этом начисто игнорировал холокост.

– Словно его и не было, – с отвращением произнес Вулфман.

Даже профессор Аксель, покровитель и наставник, чересчур зациклился на бихевиоризме Скиннера и перестал мыслить экспериментально лет десять тому назад. Бедняга и не подозревал о грядущей революции когнитивной психологии.

– Еще год-два, и со Скиннером будет покончено. Его «величайшие достижения» станут историей, пережитком прошлого. Надеюсь, меня не погребет под обломками.

Исступленная пламенная речь Вулфмана поражала до глубины души. До сих пор я принимала за чистую монету истории, которыми меня потчевали мисс Стедман, мисс Харли и остальные: якобы Вайнскотия – кузница талантов, а мы просто счастливчики, если оказались здесь. Вулфман смеялся уже в голос.

– Не ожидала? Неужели ты и вправду считаешь Акселя гением? Везде и всегда существуют свои местечковые «звезды». В действительности он наивный дурак, уверовавший в чудотворную лоботомию Уолтера Фримана. Правда, его вера значительно поколебалась после того, как несколько пациентов скончались на операционном столе. Теперь Аксель ударился в «социальную инженерию» – лечит шоковой терапией пристрастие мужчин и юношей к представителям своего пола, а по факту превращает их в неврастеников, неспособных испытывать симпатию к кому-либо и склонных к суициду. Естественно, эти данные нигде не опубликуют, поскольку они выходят за рамки исследования.

Заметив выражение моего лица, Вулфман снова расхохотался.

– Но… но разве Вайнскотия не…

– Нет. В наказание за вредительство «вольнодумцев» ссылают сюда, на «обетованную землю» Вайнскотии. Райский уголок в самом сердце страны, где любые научные изыскания обречены на провал. Не важно, сколько усилий ты вкладываешь, каким талантом и настойчивостью обладаешь. По-настоящему перспективные ученые с Восточного побережья здесь в одночасье глупеют и в итоге оказываются в тупике, только осознают это слишком поздно. Тут нет талантов, нет знаковых имен. Многообещающий астрофизик из Калифорнийского института забросил докторскую диссертацию по теории струн ради поисков внеземной цивилизации – и занимался этим вплоть до пенсии. Все открытия, сделанные в Вайнскотии, канут в Лету вместе с их авторами – учеными, исследователями, математиками, художниками, писателями, поэтами, даже химиками. Их достижениям грош цена. Потомки уберут с глаз долой их самиздатовские автобиографии и переплавят позолоченные «награды за бесценный вклад в науку». Их идеи вторичны, неактуальны, а то и вовсе ошибочны. Но, несмотря на это, они ведут насыщенную жизнь, процветают, точно бактерии под стеклянным колпаком. Получают награды и правительственные субсидии, распределяемые их высокопоставленными друзьями. Постоянно мелькают на первых полосах студенческих и местных газет. Возможно, кого-то из них упомянут в «Тайм» – правда, единожды. Их приглашают прочесть воскресную проповедь. Кое-кого буквально боготворят выпускники и здешние дамочки.

Потрясенная, я не верила своим ушам и молча внимала эмоциональным речам Айры. Тот старался говорить шутливым тоном, однако в словах отчетливо проступали негодование и грусть.

Действительно, бихевиоризм профессора Акселя чудился мне ограниченным в масштабе и методике, но эту ограниченность я списывала на лакуны в собственных знаниях; кроме того, фрейдистская психология не вызывала особого доверия, тем более в свете невозможности доказать ее постулаты в лабораторных условиях.

Бедняга Моррис Харрик из музея! Меня охватила глубокая жалость к этому седовласому джентльмену, который, подобно кроту, корпел в темной норе, и, как выясняется, совершенно напрасно.

Зоне 9 суждено стать моим миром на следующие три с половиной года. Ее атмосферу коллективной посредственности мне предстоит впитывать, в ней выживать. Ощущение – словно земля уходит из-под ног. Злорадный смех Вулфмана перешел в приступ кашля. Кожа приобрела землистый оттенок. Ему явно нездоровилось.

Айра тяжело опустился в кресло перед потухшим экраном. Веселье в глазах померкло. На меня он смотрел так, как порой смотрят на незаурядного ребенка-инвалида.

Почему он решился на разговор именно сейчас, почти в самом конце первого семестра? Ведь скоро, буквально через считаные недели, у нас сменится преподаватель. Интересно, наблюдал ли он за мной? Собирал ли информацию о Мэри-Эллен Энрайт с гуманитарного факультета набора 1959 года?

Я любила Вулфмана всем сердцем и мечтала о взаимности.

После внезапной вспышки Айра заметно поутих, энтузиазм уступил место унынию. Его пальцы лихорадочно нашарили пачку сигарет в нагрудном кармане. К счастью, он не решился закурить в душном подземелье.

Странно, что Айра Вулфман в принципе курит. Точно родился в Зоне 9, а не телетранспортировался сюда. Внезапно меня охватила паника. Я не разделяла уверенности Айры, что мы тут в безопасности. Что мешает шпионам пробраться сюда? Никакие стены и преграды не остановят агентов госбезопасности…

Следом меня пронзило тревожное сомнение в искренности Вулфмана.

– Не бойся, – тихо произнес он. – Ты можешь мне доверять. В Зоне девять я твой единственный друг.

Я сказала, что верю ему.

И люблю.

Впрочем, он и сам знает.

Вулфман спросил мое имя, и я ответила.

Спросил, откуда я родом. Ответила.

Попросил рассказать, что у меня на сердце.

Протянул руки, и я упала в его объятия.

Все, что произошло между нами той ночью, навсегда останется погребенным под сводами бомбоубежища в музее естественной истории.

Жертва

В 1920 году бихевиорист Джон Уотсон провел знаменитый эксперимент с участием ребенка.

Одиннадцатимесячный Альберт совсем не боялся животных, пока на колени ему не посадили белую крысу и не начали бить молотком по стальной пластине, расположенной вне поля зрения малыша. Вскоре Альберт рыдал от одного вида крыс, собак и даже мехового пальто; признаки страха проявлялись у него еще до «звукового сопровождения».

Фильм нам показывали в лекционном зале. Зернистая черно-белая картинка прыгала, однако запись отчетливо передавала первобытный ужас младенца, когда за спиной начинала лязгать сталь. В результате он научился ненавидеть и бояться ручную крысу, с которой прежде с удовольствием играл.

Однажды я спросила Вулфмана, почему экспериментатор не устранил условный рефлекс у малыша уже потом, после окончания опыта. Неужели никто не сообразил?

Айра ответил: не в этом дело. Вряд ли Уотсон вообще задумывался о необходимости устранения рефлекса.

Я спросила, сохранился ли у Альберта страх перед животными и мехами, когда он вырос. Вулфман ответил: нет. Бедный мальчик не повзрослел и умер в возрасте шести лет.

Обожание

Даже на расстоянии мы всегда вместе.

Помни, я твой друг.

Темное зимнее утро. В полумиле от общежития колокол часовни бьет шесть. Последний день экзаменов! На дворе январь 1960-го.

Пока соседки продолжали смотреть сны, я торопливо оделась, не зажигая света. В сессию у меня выработалось особое расписание: ранний подъем, повторение материала, потом бегом под снегопадом в столовую завтракать, а после – часам к восьми утра – на экзамен. Сегодня в девять мы сдавали «Психологию 101» в Грин-Холле.

От страха и предвкушения лихорадило. Именно в этот день меня не оставляло неодолимое желание блеснуть знаниями. Хотелось сразить Айру наповал, хотелось, чтобы он гордился мною, пусть даже тайно.

К экзамену я готовилась основательно: читала и перечитывала конспекты лекций Акселя, изучила вдоль и поперек учебник, изданный при участии нашего именитого профессора. Во время фазы быстрого сна пробегала глазами неразборчивые, совершенно нечитаемые строки. Подчеркивала, делала пометки. Просыпалась с головной болью и мечтала скорее «отстреляться». Гадала, не скажется ли микрочип на памяти или он просто блокирует «подверженные остракизму» воспоминания?

Вулфман заявил, что никакого микрочипа у нас нет. Сто процентов! Все это сказки, чтобы СИнды сами, подсознательно «фильтровали» воспоминания. (Не знаю, правда это или нет, но хотелось бы верить, что Айра не ошибся.)

Благодаря зубрежке предыдущие экзамены я сдала на отлично и отлично с плюсом. Вплоть до «Психологии 101» все шло благополучно, но вдруг удача от меня отвернется? А если Вулфман разочаруется во мне и я лишусь единственного друга?

На последнем занятии Айра предупредил: экзамен будет проходить преимущественно в форме теста, нам просто нужно выбрать один из вариантов. Потом дать краткий письменный ответ на отдельные вопросы и написать эссе слов на семьсот пятьдесят. Вулфман сухо добавил, что оригинальность на экзамене не поощряется, а преподаватели не ждут от нас каких-то свежих идей.