Джойс Кэрол Оутс – Опасности путешествий во времени (страница 17)
Но когда? С середины семестра прошла неделя. Потом еще одна. На лекциях профессора Акселя Айра всегда садился в первом ряду, слева от входа. Я не хотела мозолить глаза или смущать его своим присутствием, если он вдруг обернется, поэтому устраивалась через несколько рядов, лишь бы видеть его профиль. Смотрела на него как зачарованная, пока профессор Аксель вещал о разнице в «формировании условного рефлекса» у Скиннера и Павлова и о значимости «оперантного подкрепления» в рамках «социальной утопии». Вулфман иногда оглядывался по сторонам, рассматривал ряды студентов. Не меня ли он ищет? По наивности хотелось в это верить.
Чем не классическая реакция по Павлову: стоило Вулфману обернуться, как мое сердце судорожно екало, блаженная тревога – или тревожное блаженство – электрическим током разливалось по венам. Меня охватывала слабость пополам с эйфорией.
Впрочем, если Вулфман и скользил по мне быстрым, страдальческим взглядом, то не замечал, будто мы не знакомы. Мои психофизиологические симптомы тут же исчезали, лопались, словно мыльные пузыри.
Непроизвольная павловская реакция.
Настораживало еще кое-что: на срезовых проверках Вулфман неизменно любезничал со студентами, чьих имен даже не знал, однако меня не видел в упор, когда мы сталкивались в аудиториях или в коридоре. Как будто отказывался признавать сам факт существования Мэри-Эллен Энрайт.
Без сомнения, делалось это целенаправленно. Осознанно.
На занятиях Айра стал менее собранным, чем в самом начале семестра. Готовился он по-прежнему на совесть – приносил уйму материала, конспектов, сыпал историями из психологической практики, однако с лица не сходило выражение озабоченности, словно у человека в присутствии – кого? Врага? Шпиона? Вулфман суетился, нервничал. Лихорадочно курил одну сигарету за другой. (В Зоне 9 преподаватели частенько дымили в аудиториях, а студенты на каждом углу. Клубы сизоватого дыма плавали повсюду. Я снова и снова задавалась все теми же вопросами. Неужели никто не догадывается о вреде курения? Не знает, какой опасности подвергаются пассивные курильщики? Не видит связи между раком легких и сигаретами? После недели в кромешном никотиновом аду я стала приходить в класс заранее, чтобы занять место у окна или у двери, которую можно было чуть приоткрыть. Мне так и не удалось научиться сдерживать кашель, и все пятьдесят минут я задыхалась вместе с другими товарищами по несчастью. Надо сказать, некурящие в Зоне 9 не смели жаловаться на дым. Если мы и отгоняли его от носа, то извиняющимися жестами, поскольку наши молчаливые протесты злили курильщиков, а их было явное большинство.)
Энергия из Вулфмана била ключом. Он ни секунды не сидел на месте, размашисто писал на доске, мерил шагами широкую, почти прямоугольную аудиторию, с длинными рядами парт от стены до стены.
Айре незачем было искать меня глазами – парта, за которой я обычно сидела, располагалась с левого края, как раз на периферии его зрения. Я жадно ловила каждое его слово. Даже союзы и междометия звучали дивной музыкой. Он будто приподнимал крышку черепа и раскрывал суть мыслительных процессов, спрятанных в недрах нашего мозга. Вулфман рассуждал об уникальных свойствах растений и животных, «сильно эволюционировавших» за миллионы лет, – например, о биолюминесценции. («Безусловно, биолюминесценция играет важную роль. Без нее процесс спаривания светлячков утратил бы свою прелесть».) Рассказывал, как Дарвин ломал голову, почему самцы-павлины распушают хвост, – только потом до него дошло, что такое вызывающее поведение напрямую связано с естественным отбором. («Величайший ученый, в силу своего викторианского воспитания, не видел прямой параллели с атрибутами мужской моды в Европе и Англии – всеми этими париками, кружевом, шелком, бархатом и даже макияжем».) Меня, привыкшую к скучным, косноязычным и осторожным учителям, завораживали речи Вулфмана, о чем бы он ни говорил.
Одна его лекция особенно врезалась в память.
– Человеческой психике свойственно путать любые, самые иррациональные сны с явью. Однако существует способ проверить и отличить одно от другого. Попытайтесь применить его в следующий раз, когда уснете и будете думать, что бодрствуете. По возможности посмотрите вдаль. Или в окно. Во сне вы не найдете деталей, которые видите наяву, – кроны деревьев, например, или замысловатый лиственный узор. Во сне нет облаков, а попытка прочесть любой текст заранее обречена на провал – страницы будут либо пустыми, либо испещрены иероглифами. Если получится, подойдите к зеркалу – в нем не будет отражения. Во сне вас нет, есть только хаотичное движение нейронов. Таким образом, можно безошибочно узнать, спите вы или бодрствуете – и прямо сейчас вы не спите. – Вулфман нарочито громко щелкнул пальцами.
Студенты нервно захихикали. Не поймешь, шутит или говорит всерьез. Многие его шутки казались смешными ровно до тех пор, пока не начинаешь в них вдумываться.
Однажды Айра заявил:
– Шутки – понятие эфемерное. Когда смеетесь, попробуйте осознать, а над чем именно?
Периодически я поднимала руку с желанием ответить на заданный преподавателем вопрос. Иногда Вулфман вызывал меня («Да, мисс Энрайт?»), иногда игнорировал. Мои попытки проявить инициативу, заговорить сопровождались мощным выбросом адреналина. Всякий раз голос дрожал, временами язык прилипал к нёбу. Однако я упорствовала, не сдавалась и снова ощущала себя прежней – отличницей, гордостью школы, которой все по плечу.
На занятиях девушке не пристало отвечать с такой регулярностью – а главное, с таким блеском. Даже Вулфман иногда хмурился.
Я с нетерпением ждала, когда Вулфман предложит побеседовать в своем кабинете после занятий – не хотелось являться туда без приглашения. Мысли приходили самые разные.
В начале семестра Айра не обращал на меня ни малейшего внимания. Не замечал в упор. И не потому, что угадал во мне изгнанницу. Нет, просто как первокурсница я была для него пустым местом.
В группе набралось три девушки. Вулфман держался с нами снисходительно, тактично. Не третировал, не оскорблял, в отличие от других педагогов, частенько отпускавших сексистские комментарии (как выяснилось буквально в первые дни, в Зоне 9 не существовало понятия «сексизм», хотя присутствовал он повсеместно – незыблемый, как воздух; варьировалась лишь его степень). Психология в принципе не воспринимала женский пол всерьез и относилась к нему с шутливым пренебрежением (за исключением патопсихологии, где женщинам уделяли столько же внимания, сколько мужчинам, но по иному поводу). В учебниках психологии все примеры касались мужчин; бихевиористская модель брала за основу мужское поведение. На лекциях профессор Аксель ссылался на опыты, где участвовали лишь мужчины. Женщин он упомянул один-единственный раз в контексте искажения материнской модели, что якобы приводит к развитию аутизма у детей.
Наутро, во время очередной проверки, я решительно подняла руку:
– Есть ли научное подтверждение этой теории? Чем обосновывается взаимосвязь между плохой матерью и аутизмом?
Вулфман растерялся. Урок едва начался. Айре ничего не оставалось, кроме как взглянуть на меня.
Он попытался улыбнуться своей обычной приветливой улыбкой, но во взгляде читалась настороженность.
Положа руку на сердце, он не эксперт. Детское развитие – не его специальность, равно как и фрейдистские теории. Скорее всего, замечание профессора Акселя имеет под собой научное обоснование, однако ручаться он не берется.
– Но вопрос интересный, мисс Энрайт. Спасибо.
Одногруппники косились на меня с любопытством и наверняка считали дерзкой выскочкой, посмевшей посягнуть на непререкаемый авторитет профессора Акселя.
– Вряд ли психологи наблюдали за материнскими качествами в динамике. Их выводы больше похожи на домыслы, согласитесь. Разве роль отца менее значима? По-моему, исследователи должны отобрать группу детей-аутистов или тех, кого они считают таковыми, и на их примере доподлинно установить, насколько их матери соответствовали эталону… Однако выяснить это можно лишь при условии постоянного совместного проживания.
Вот это уже лишнее. Перебор!
По комнате пробежал неодобрительный ропот. Вулфмана поразили мои замечания, их развернутость, ибо прочие студенты ограничивались короткими фразами – в тех редких случаях, когда отваживались заговорить.
Однако Вулфман согласился, что в моих словах есть резон.
– Аутизм до сих пор остается малоизученным явлением и возникает якобы при воздействии внешних факторов – отсюда гипотетический стимул. Но почему обязательно виновата мать? Почему не неврологические расстройства? Вы правы, условия не располагают к экспериментальной проверке, чего не скажешь о работах Скиннера. Поэтому именно он, а не Фрейд, признан величайшим ученым двадцатого столетия.
В устах Вулфмана последнее утверждение прозвучало дико. Он словно стер с доски рукавом очередное уравнение и взялся за новую тему.
– Тогда… тогда почему бихевиоризм не стремится определить степень «субъективности»? Значит ли это, что субъективность не станет предметом изучения психологии? Никогда?