Джойс Кэрол Оутс – Опасности путешествий во времени (страница 12)
Но больше всего меня поразила университетская библиотека – исполинских размеров особняк с огромным количеством надземных и парой-тройкой подземных этажей с бесконечными стеллажами, уставленными книгами, которые полагалось брать и листать
Один только подъем по каменным ступеням, точно к вратам древнего храма, внушал оцепенение и страх.
В Зоне 9 я часто задыхалась. Сердце норовило выпрыгнуть из груди, как в тот день (пока не попавший в длинный перечень стертых воспоминаний), когда дрон учинил расправу над осужденным (как же его звали? первый слог точно «Золль», а дальше?). Это было не очень давно, но яркие образы успели потускнеть. Голова постоянно болела в области, куда вживили микрочип. Любая мысль о… (о ком? о родителях? доме?) натыкалась на непреодолимую преграду. Я билась, билась об нее, словно запертый зверь, силящийся прорваться сквозь решетку.
Впрочем, стоило прекратить попытки и сосредоточиться на учебе, чтении печатного текста, подчеркивании, заметках, написании черновика – в общем, на том, чем занимаются нормальные студенты в Зоне 9, – и давление ослабевало, дыхание выравнивалось.
Утраченные друзья
Иногда я просыпалась в слезах, тоскуя не по родителям, а по друзьям.
Внезапно пришло осознание, как сильно любила своих подруг, а ведь временами принимала их как должное, в чем сейчас горько раскаивалась.
Пыталась вспомнить их имена: Карла, Мелани, Дебора и… вроде бы Пейдж.
Точно всматриваешься в густой туман. Все затянуто пеленой. Воспоминания даются с неимоверным трудом. Глаза ломит от напряжения, пока я пытаюсь воскресить в памяти лица подруг, успевшие поблекнуть.
Мы познакомились еще в средней школе. Сблизились в старших классах в силу определенных обстоятельств и давления. Необходимости быть как все. Хотя разве такое вообще возможно? Ведь все люди разные.
В средней школе Пеннсборо существовала негласная порочная иерархия: на вершине обосновались дети чиновников, остальные – где придется. Компрометирующий статус отца определил мое социальное положение еще в детском саду.
В десятом классе, когда у Карлы развилась глубокая депрессия и анорексия, подруги помогли ей справиться с кризисом; год назад у Гленны случилось тревожное расстройство – ее отца, исследователя, уволили из лаборатории по подозрению в научной измене. Никогда не забуду те кошмарные десять месяцев, которые отец Деборы провел в следственном изоляторе, и никто не знал, какая судьба его ждет. В итоге мистер Олбрайт вернулся, но совершенно затравленным, боящимся собственной тени, – можно сказать, Дебора лишилась отца.
Пользуясь специально разработанным шифром (нам даже хватало ума менять его время от времени), мы постоянно переписывались эсэмэсками – день за днем, год за годом. Во многих важных вопросах доверяли друг другу больше, чем родителям, которые никогда не разговаривали с нами откровенно, и, разумеется, больше, чем одноклассникам мужского пола. Мальчикам и девочкам вообще не полагалось заводить тесную дружбу. Вплоть до выпускного близкие отношения с противоположным полом – табу.
Среди обрывков воспоминаний смутно всплывали ситуации, когда друзья пытались предупредить меня насчет прощальной речи – Пейдж советовала обсудить ее с преподавательницей английского, чтобы, подобно своим предшественникам, не попасть впросак и не разозлить дисциплинарного цензора, однако я проигнорировала доводы здравого смысла – и вообще, страшно обиделась на подругу.
Идиотка! Пейдж хотела меня защитить, а я только отмахивалась.
Интересно, как прошел выпускной? Разумеется, они выбрали нового спикера. Наверняка именно тот спортсмен, протеже мистера Маккея, выступил с прощальной речью. И никто, кроме друзей, не заметил моего отсутствия.
Он
Здесь, в царстве щемящего, беспросветного одиночества, я влюбилась.
Он не был первым, кто отнесся ко мне тепло. Или покровительственно. Или с любопытством.
Нет, он первым
Помню, как подумала:
Вулфман
– Энрайт Мэри-Эллен. – Я сжалась под пытливым, суровым взглядом и глубоко вонзила ногти в ладонь.
Преподаватель раздавал результаты промежуточного экзамена. Игравшая на губах улыбка не затрагивала глаза, они скользили по безликой, разобщенной толпе студентов – оценивая, прикидывая.
Может, мы подопытные? Вулфман был психологом-исследователем и занимал должность доцента на кафедре.
Спустя несколько недель учебы он знал многих моих сокурсников по именам, однако ко мне обратился впервые.
Я неуверенно встала, чтобы взять синенькую экзаменационную книжечку. Раньше Вулфман не обращал на меня внимания. На еженедельных срезовых проверках я не поднимала руку, чтобы ответить на вопрос или задать свой, как это делали другие, более напористые студенты. Однако сейчас педагог в упор смотрел на серую мышку Мэри-Эллен Энрайт.
– Мисс Энрайт, отличная работа. Читали Скиннера в дополнение к учебнику?
– Д-да.
Он разглядывал меня буквально на секунду дольше положенного.
Вулфман славился на весь факультет своей бесцеремонностью, оптимизмом и острым умом – лезвие ножа, заточенное как бритва. Но сейчас саркастическая улыбка сменилась искренним удивлением. Казалось, психолог хотел продолжить беседу, но передумал и, быстро отвернувшись, назвал очередное имя.
Шатаясь от внезапной слабости, я поплелась обратно за парту, боясь открыть синюю книжечку.
Остаток часа провела словно в анабиозе: машинально конспектировала, не глядя на преподавателя, – тот присел на краешек учительского стола. Впрочем, Вулфман вообще не смотрел в мою сторону. Сквозь шум в ушах до меня слабо доносился его голос, повествующий о каком-то принципе психологии. Едва прозвенел звонок, студенты ринулись из класса, а я так и осталась сидеть, не в силах двинуться с места. Когда наконец отважилась поднять глаза, Айра Вулфман исчез.
Убедилась, что поблизости никого, и с трепетом открыла синюю книжечку. Яркими алыми чернилами горел итоговый балл – 99 %.
Чуть ниже шла ехидная приписка: «Никто не идеален».
Душа в Изгнании. Я не сомневалась, что встретила родственную душу.
Студентам из группы Вулфмана завидовали (с Вулфманом не соскучишься) и сочувствовали (с Вулфманом не расслабишься) одновременно. Талантливый и строгий, коренным обитателям Среднего Запада он казался чужаком, а то и вовсе иностранцем.
Разговаривал Вулфман на порядок быстрее и темпераментнее, нежели другие виденные мною взрослые в Зоне 9. Густые темные волосы топорщились непокорными завитками, навевая ассоциации с совиными перьями. На ум сразу приходил великолепный образчик филина из музея естественной истории. Хотя Вулфман всегда был чисто выбрит, на скулах, подбородке и шее заметно проступала щетина. На занятия он надевал спортивный пиджак, черные брюки и белую или светло-голубую рубашку. Чаще всего с галстуком. Темные глаза цвета мокрого грифеля глядели насмешливо и тревожно. Временами чудилось, будто мысли психолога – глубинные, потаенные мысли – витают где-то очень далеко.
Вулфман забрасывал вопросами, как иные швыряют горсть мелочи беспризорным, – одни студенты реагировали молниеносно, другие испуганно сжимались, опасаясь подвоха. Третьи смущались, путались. Несмотря на искреннюю, располагающую улыбку, с Айрой Вулфманом приходилось держать ухо востро.
В группе набралось двадцать пять студентов, из них только три девушки. Я редко отваживалась отвечать на вопросы преподавателя – боялась стать жертвой его острого, как бритва, сарказма.
На этой неделе разбирали поведенческий анализ. Согласно постулату Скиннера, большую часть времени нервная система бездействует, реагируя лишь на внешние раздражители, так называемую рефлекторную реакцию. В поведенческой концепции животное представляется машиной. Учитывая нашу биосоциальную природу, человек, по сути, тот же механизм. Поведение отдельной личности, группы людей и масс поддается программированию, управлению, прогнозированию и контролю. Согласно же концепции радикального бихевиоризма, можно заранее вывести на графике последствия экспериментов. Человек есть совокупность внешних (поведенческих), а не внутренних факторов. Иными словами, наша суть сводится к поведению, которое наблюдается и оценивается остальными. Генетика не предопределяет человеческую природу, а влияние окружающей среды оказывается более значимым. Зомби бывают всех форм, размеров и образцов.
Я категорически отказывалась верить в подобные утверждения, однако в Зоне 9, на кафедре психологии университета Вайнскотии, эти «истины» считались незыблемыми.