Джошуа Коэн – Нетаньяху. Отчет о второстепенном и в конечном счете неважном событии из жизни очень известной семьи (страница 39)

— Будьте добры, зайдите к Даллесам, попросите их вызвать полицию, пусть скажут, что по городу бегают два мальчика, один из них голый.

— Голый?

— Только один из них.

Доктор Морс ринулся всею тушей к двери Даллесов, запыхавшаяся Эдит оседлала Цилю, не давая ей встать, волосы вуалью завешивали ее лицо, лежащая снизу женщина хохотала, икала и что-то истерически лепетала на иврите.

— Что смешного, черт побери? — задыхаясь, спросила Эдит. — Что говорит эта полоумная сука?

— Эта полоумная сука, моя жена, — сдержанно и с достоинством отвечал Нетаньяху, — говорит, что вы ханжа. И что это ей следовало бы злиться на вас, потому что если между кем-то из наших мальчиков и вашей дочерью произошло нечто сексуальное, то виновата в этом ваша дочь, как старшая.

— Хватит смеяться. Ты пьяна.

— Но она не злится на вас, совсем не злится, — Нетаньяху продолжал переводить женин лепет, умолк, чтобы дослушать фразу, и добавил, нахмурясь, — она даже рада, что хоть у кого-то в этой семье есть сексуальные отношения.

Циля завыла, Эдит зачерпнула снега, с силой сунула ей в лицо, встала, поскользнулась и, пошатываясь, побрела к дому.

Нетаньяху помог жене подняться на ноги, я же сказал себе: не извиняйся, в такой ситуации извиняется только трус.

— Убежали только старшие. Идо все еще дома.

Циля выплюнула снег.

— А вы уверены, что он в безопасности с вашей дочерью, которая соблазняет?

Из дома Даллесов вышел доктор Морс, сказал, что полиции нужны имена, фамилии, возраст мальчиков и описание более подробное, чем «голый и с ним еще один».

Я пошел к себе на участок, взял из гаража лопату и стал откапывать машину — их машину, я хотел, чтобы они были свободны в передвижениях, я хотел, чтобы они уехали.

Но они настояли, чтобы я отвез их, я сел за руль ископаемого «форда» раввина доктора Эдельмана и с трудом покатил по нечищеным улицам.

Одна фара не горела, дорогу я видел с трудом. Слабый луч света дрожал, снег потрескивал, как помехи мира, окончившего работу, как угли конца вещания.

— И вы говорите мне, что они голые в такую погоду? — крикнула Циля с заднего сиденья, где они разместились вместе с мужем, поскольку шофером у них был я.

— Только Джонатан.

— Йони! — крикнула Циля, но Нетаньяху заметил:

— Какая разница? Если бы он сказал «Биби», ты бы издала тот же звук.

— Почему вы не дали им возможность одеться, прежде чем, не знаю, выставить их из дома? Йони ненавидит холод, а Биби в чем, в пижаме? — Она стукнула кулаком по спинке моего кресла. — Они умрут! Из-за вас они умрут!

Циля попыталась огреть меня лопатой, которую захватила в машину, но Нетаньяху вырвал у нее лопату и поставил между ними, точно немой заменитель ребенка.

Я подался вперед и, щурясь, силился рассмотреть хоть что-нибудь в полумесяцах обзора, расчищенных единственным дворником на стекле, но видел лишь черные улицы, пронзенные слабым мерцанием тех немногих домов, где еще горели рождественские свечи. Большинство домов стояли темные, разве что где-то в области спален горела одна-единственная лампа накаливания. Клубок мишуры пронесся по воздуху и влетел прямиком в темный куст остролиста, мишура мерцала, точно растительность на лобке моей дочери, знак «Стоп», показавшись повыше руля, краснел, словно поцарапанная грудь в мурашках.

Я остановился, встречные фары осветили меня, как лучом кинопроектора, показав мне толстячка Биби в пижаме-комбинезоне; он терся о наш новый ковер, а Йони играл для него за приоткрытой дверью, кряхтел, пронзал, извергал струю…

Из машины, слепящей меня сквозь ветровое стекло, доносилась громкая латиноамериканская музыка, кажется, мамбо, и слышались гудки в такт. Я едва ли не лег на руль, выполз на перекресток и врезал по тормозам, чтобы не сбить студентов, они как раз переходили дорогу; один из парней-спортсменов стукнул по капоту бутылкой, другой швырнул пивную банку нам в бок, чирлидерши потрясли в мою сторону пипидастрами, похожими на гигантские радиоактивные снежинки.

Быть может, если поехать за ними следом, подумал я, мы найдем мальчиков в одном из обветшалых греческих домов[118], увидим, как Йони и Биби ходят на голове, дуют пиво из бочонков.

Циля икнула. Нетаньяху молчал.

Подъехала полицейская машина, я опустил стекло.

— Вы не мальчишек ищете? — крикнул полицейский. — Я ехал на другой вызов, но… — Он поднял руку и произнес в передатчик: — У меня тут иностранцы на раздолбанном «форде», я поеду с ними проверить сообщение из Мьюз, но будь я проклят, если Пси-Упси не отправилась воровать трусы[119] у Йота-Альфа-Фи… — Рация что-то протрещала, полицейский ответил «понял, прием» и сказал мне: — Они займутся голыми студентами из братства, мы займемся голыми пацанами… держитесь за моей ледяной задницей, если эта развалюха выдержит. — И кивком велел мне ехать за ним, я потащился следом, попытался поднять стекло, дергал, дергал рычаг, но он не поддавался.

Снег залетал в салон, холодил мне колени, мы огибали спортивные поля, мигалка полицейской машины отбрасывала красный отблеск на зернистую белизну. Футбольные ворота походили на сломанные рекламные щиты. Казалось, раньше на них клеили плакаты. Брезент на поле угадывался лишь по раструбам по краям. Трибуны тянулись в небо.

Мы добрались до Мьюз, нового квартала панельных домов, похожих на тюремные постройки: в этих лепящихся друг к другу тускло-коричневых крепостях окнами на автобусную станцию и заброшенную железную дорогу, ограждавшую кампус от трейлерных парков и лачуг городской бедноты, жил обслуживающий персонал университета. Полицейский свернул к домам и покатил по миниатюрному внутреннему Бронксу, перенесенному сюда и лишь отчасти приобретшему пригородные черты: узкая дорожка шириной с ковш снегоуборщика, мусор припорошен снегом. Мы вылезли из машины и двинулись пешком, полицейский впереди, мы с Нетаньяху с трудом брели следом, подъехали еще две полицейские машины, к окнам прильнули испуганные черные лица, мигалки — беззвучные и оттого еще более жуткие — промчались мимо, заливая румянцем их страх, румяня пустые бока их зданий. Две последние полицейские машины встали по диагонали, носами друг к другу, выбеливая перекрещенными конусами света дорожку и в самом ее конце мятый мусорный бак, вмерзший в гигантский ледник, топорщившийся разобранными рождественскими елками; к железной стенке его прижимался дрожащий мальчишка в пижаме, его дрожащий старший брат — ножки-палочки — прикрывал молитвенно сложенными ладонями холодный огрызок своего пениса.

Когда я в последний раз видел семейство Нетаньяху, Циля окутывала бедра Джонатана своей дубленкой, точно гигантской набедренной повязкой, отбиваясь от попыток мужа отдать ей свою дубленку, они пререкались между собою и спорили с копами, Бенджамин отошел поглазеть на подъехавшую пожарную машину.

По бронксообразной дорожке я вернулся к машине, достал из «форда» лопату и, опираясь на ее рукоятку, точно на посох, пробрался сквозь пробку: машина скорой, машина охраны кампуса, машина отделения окружного шерифа.

Окно переднего пассажирского сиденья было открыто, через него передали Идо — во сне он сосал большой палец — работнику скорой, тот понес его родителям на вытянутых руках, точно испачканный сверток.

Я заглянул в окно, увидел доктора Морса, он жестом предложил мне сесть на заднее сиденье, как зверю в передвижную клетку, теплую и вонючую.

— Ну и вечер, — сказал я.

Доктор Морс крякнул.

Шериф — его лицо мне так и не удалось разглядеть, не считая белесых усов, таких длинных, что их кончики было видно со спины, — вел машину плавно и хранил молчание.

Я держал лопату, чтобы не прыгала по салону.

На Колледж-драйв шериф затормозил, доктор Морс вылез из машины.

— Спасибо вам за все, шериф, — и мне: — До завтра, Руб. День выдался насыщенный.

Он ушел, шериф поехал дальше.

— Я могу дойти от Гамильтон.

— Я отвезу вас домой.

— Это необязательно.

— Я знаю, что необязательно. Но я не спрашиваю вас, а говорю. Я отвезу вас домой. Я не хочу, чтобы в такую погоду кто-то расхаживал по улицам, даже если для этого мне придется поработать такси.

— Вы очень любезны, мистер…

— Шериф.

— Шериф… надо свернуть вон туда…

— Я знаю, где вы живете, профессор Блум.

Я откинулся на спинку сиденья, прижимая лопату к бугорку посредине пола, и уставился в зарешеченное окно: снеговики во дворах под покровом своей стихии, дома без света, где дремлют мои соседи.

Шериф свернул на Эвергрин и остановился перед моим домом.

— Благодарю вас.

— Благодарите себя. Благодарите налогоплательщиков.

Я попытался вылезти, но не смог. Мне очень хотелось сменить этот душный острог на тот, что за лужайкой, мой дом наверняка полнился воплями моей обнаженной дочери с синяком на носу. Но на задних дверях полицейской машины не было ручек.

— Что за адский вечер, — сказал шериф. — Что за дикий народ. Извините, профессор Блум. Но что за дикий народ.

Шериф вздохнул, вышел из машины, вызволил меня, и я вылез на тротуар с моим пастушьим посохом — лопатой.

— Спасибо, шериф, а насчет народа вы совершенно правы. Насчет родителей этих мальчиков. Кстати, они турки.

Я направился к дому.

Но входная дверь была заперта, а ключей у меня не нашлось, так что я постучал и, дожидаясь, пока Эдит впустит меня, махал лопатой шерифу и бормотал: «Турки… что вы хотите? Сборище чокнутых турок…»