Джошуа Коэн – Нетаньяху. Отчет о второстепенном и в конечном счете неважном событии из жизни очень известной семьи (страница 16)

В 1920-м или около того ребе Милейковский впервые приехал в подмандатную Палестину, обосновался и тут же уехал, показав пример будущих странствий сына. Но наш Нетаньяху хотя бы путешествует с семьей, тогда как его отец-раввин почти все 1920-е годы провел в разлуке с женой и девятью детьми: он разъезжал по миру, собирал средства на создание государства — средства на приобретение земель, на переселение и переобучение иммигрантов, наконец, на оружие и боеприпасы для еврейских отрядов Сопротивления, импровизированного военного подразделения того практического движения, которое ныне назвали «ревизионистским сионизмом» (тогда как политический сионизм назвали просто «сионизмом»). Возглавлял этих ревизионистов чрезвычайно энергичный одессит Владимир (Зеэв) Жаботинский, он вместе с Иосифом Трумпельдором создал Еврейский легион и сражался за британцев, прежде чем объявил себя их заклятым врагом. Точнее, как он любил говорить, сражался не столько за британцев, сколько против турок. Все политическое движение Жаботинского было проникнуто этой почти воинствующей педантичностью и ригоризмом; арабов его ревизионисты ненавидели немногим более, чем колеблющихся соотечественников-евреев, собратьев по вере, того же Вейцмана и Бен-Гуриона, которых считали соглашателями-марксистами: эти жалкие покорные слабаки выпрашивали землю, вместо того чтобы взять ее силой, и произносили пламенные речи в университетских аудиториях, а запачкать руки черной работой боялись. Ревизионисты никому не давали спуску и не шли на уступки — ни правительству британского мандата, ни королю, ни муфтию, никому. В такой-то вот атмосфере и вырос наш Нетаньяху, скитаясь с места на место, почти не видя отца: разрозненные фрагменты его детства связывала разве что идеология. В 1929-м он поступил в Еврейский университет, созданный за десять лет до того; в том году арабы устроили беспорядки из-за Храмовой горы[56], и ревизионисты — они объявили, что Стена Плача принадлежит евреям, — дали им отпор столь суровый, что британцы устрожили борьбу с этим движением и аннулировали документы Жаботинского, разрешающие проживание в Палестине: фактически его депортировали. Последовавший за этим хаос с трудом поддается описанию: слишком трудно, слишком тягостно и слишком скучно. Я часто задаюсь вопросом: когда вражда между родственниками затрагивает чужака, кому больнее — чужаку или родственникам? Замечу лишь, что начались разногласия меж соперничающими еврейскими фракциями, и если Нетаньяху не участвовал в уличных стычках, то отнюдь не потому, что прилежно учился. Курсовые работы он сменил на передовицы, в качестве обозревателя сотрудничал с ревизионистскими изданиями (британцы их планомерно подвергали цензуре и закрывали). Я перевел для вас выдержки из статей Нетаньяху для «Бейтара» (где он был одним из основателей) и «Ха-Ярдена» (где он был одним из редакторов): «Левые спровоцировали кризис в Земле Израильской […] Левые борются со всеми евреями, которые не склоняются перед их властью […] В стране нужно установить еврейское большинство, в противном случае Холокост, с которым мы сталкиваемся ныне в Европе, завтра повторится здесь руками арабов, бедуинов и друзов. […] Подобно тому как в XV веке аравийские варвары преследовали евреев, бежавших из Испании, так и ныне, в ХХ веке, на пороге отчизны они охотятся на бежавших из ада диаспоры». В других статьях он воздерживается от аналогий со Средневековьем и сравнивает Израиль с вашей страной, соотнося евреев с «англосаксами», а арабов — с «индейцами»: «Завоевание территорий — одна из первейших и основных целей любой колонизации […] Представители народности англосаксов, непрестанно враждующей с индейцами, не довольствовались основанием Нью-Йорка и Сан-Франциско — мегаполисов на берегах двух океанов, омывающих Соединенные Штаты. Напротив, основав эти два мегаполиса, англосаксы принялись прокладывать себе пути между ними […] Если бы завоеватели Америки оставили плодородные земли в центре страны в руках дикарей-индейцев, сейчас в Соединенных Штатах существовало бы в лучшем случае несколько европейских городов, а в целом страну населяли бы миллионы нецивилизованных краснокожих, поскольку гигантский спрос в Европе на зерновые культуры, сельскохозяйственную продукцию и прочие товары привел бы к гигантскому естественному приросту коренного населения сельскохозяйственных областей, и в конце концов оно неминуемо наводнило бы города на побережьях»[57]. Примерно в ту пору я бежал из Германии и устроился работать в наш университет, так что помню все это достаточно живо. Будучи новичком в маленькой колонии с маленькой прессой на маленьком, но растущем языке, я читал все, что удавалось найти, даже эти мутные статейки в газетах, подобранных на скамейках на территории университета, — и видел в них выражения, достойные «Фёлькишер беобахтер» или «Дер ангрифф». Я сразу же смекнул, что Б. Нетаньяху, чьи писульки я читал, наверняка тот самый Б. Нетаньяху, который прогуливал мои семинары по Шумеру и Аккаду, а вот то, что он же Бен Сокер и Нитай, мечущий громы и молнии приспешник Жаботинского, скрывавшийся, помимо прочих вымышленных имен, под литерой Н, я понял далеко не сразу, а лишь благодаря студенческим пересудам и повторявшимся фразам в статьях. Самая провокационная колонка этого плодовитого демагога посвящалась жизни университета, в ней он прошелся по руководителям университета, каковых считал представителями руководства страны. Нетаньяху обрушился на ректора, родившегося в Америке Иегуду Лейба Магнеса, и на Нормана Бентвича, бывшего генерального прокурора подмандатной Палестины: по случаю назначения на должность преподавателя политологии ему предстояло прочесть лекцию, озаглавленную «Как национализм превращают в религию». Увы, я так и не узнал, как именно, — да и никто не узнал — потому что не успел Бентвич открыть рот, как в коридоре взорвали гранату. Помню грохот, крики, шипение — я сидел на ряду посредине, — помню панику: студенты и мои коллеги, позабыв о разногласиях, прыснули врассыпную, как тараканы. Помню, как думал во время поспешной своей ретирады: если одна граната не разорвалась, это вовсе не значит, что и следующая оплошает, и в этот миг меня окутало едкое облако, накатила дурнота, я упал, меня едва не затоптали (лодыжка не зажила по сей день). Граната оказалась серной дымовой шашкой — химическая граната, от нее идут волдыри. Кинул ее студент по имени Абба Ахимеир, а изготовил студент-математик Элиша Нетаньяху, младший брат нашего Нетаньяху; поговаривали, что он-то и был зачинщиком.

Серная вонь еще не выветрилась из моих волос и единственного костюма, когда Хаима Арлозорова, руководителя политического отдела Еврейского агентства, созданного с разрешения британских властей, застрелили на пляже в Тель-Авиве. Арестовали троих, в том числе Ахимеира. Дело стало сенсацией: евреи убили еврея, можно сказать, сбылось пророчество Жаботинского, что еврейское государство станет нормальным государством, как любое другое, лишь когда в дополнение к евреям-банкирам, евреям-плотникам, евреям-портным в нем появятся евреи-убийцы. Нетаньяху под многочисленными псевдонимами ринулся поддерживать арестованных; его отец, престарелый раввин, навестил их в тюрьме и вскоре умер. Как писал его сын-ревизионист в некрологах, ребе Милейковский скончался вовсе не от хронических недугов, которыми страдал, а от расстройства из-за того, что с преданными строителями еврейского государства обходятся столь сурово. От горя филиппики Нетаньяху стали еще резче, он обрушивал гнев без разбору на всех евреев, сотрудничавших с любой организацией под эгидой британцев, в том числе — он подчеркивал — и с университетом: преподавателей, декана, ректора он обзывал «обезьянами», «крысами», «трусливыми предателями» и «сионистами, добивающимися поражения сионизма». Я хотел бы подчеркнуть безумие подобного заявления. Напомню, что Нетаньяху тогда был простым студентом.

Подобное поведение не простили бы никакому студенту, даже самому талантливому, а талантливым Нетаньяху был разве что по заграничным меркам — при всем моем уважении. В любом американском университете он стал бы «звездой», но не забывайте, пожалуйста, что исторические обстоятельства словно сговорились предъявлять к Израилю более высокие требования. Каждый год, что Нетаньяху провел в Еврейском университете, прибывали новые беженцы, так что к началу Второй мировой войны университет превратился в огромный приют лучших ученых умов Европы, и они соперничали друг с другом, чей авторитет выше. На одном только историческом факультете у нас были Бэр, Кёбнер и Чериковер, на троих они знали в общей сложности двадцать два языка; Полак — он говаривал, что за раз читает две книги, одну левым глазом, вторую правым, — и Динур (этот утверждал, будто за раз пишет две книги, одну левой рукой, вторую правой) боролись за лекции и за канцелярские принадлежности с Шломо Дов Гойтейном, он как раз начинал работу над расшифровкой документов Каирской генизы[58]; в коридоре то и дело можно было наткнуться на пропыленных Лео Ари Майера и Элиэзера Сукеника, археологов: в перерыве между раскопками стен Иерусалима они наведывались в архив кое-что уточнить; те, кто выходил во двор подышать, то и дело вынуждены были придерживать дверь перед Мартином Бубером или Гершомом Шолемом (как-то раз я забыл придержать дверь перед Бубером, и она ударила его). Почти все они были гениями, но некоторые при этом были глубоко травмированными, сломленными иммигрантами, довольными уж тем, что дышат, довольными тем, что живы. Кто-то из них не имел ничего против британцев, даже восхищался британской культурой и манерами: и то и другое было для них привычно — крупицы европейской светскости в теплом чуждом климате. Другие были левыми — или прикидывались таковыми, хотя, по сути, были марксистами с буржуазными вкусами. Впрочем, сионизм их был по сути литературным, поэтическим, независимо от политической ориентации. Они пытались возродить ту жизнь, о которой мечтали в юности в Европе, и охотно остались бы навсегда в Иерусалиме под управлением короля Георга V. То были люди библиотечные, они бежали от одной резни, начавшейся не по их почину: стоило ли ожидать от них, что они поддержат другую? Не того они душевного склада, да и здоровья слабого: сборище туберкулезников, совершенно не пригодных для вооруженного восстания. Фанатик Нетаньяху с этим смириться не мог. Ему претила их политическая апатия. Вдобавок он не выносил тех, кто ученее и титулованнее его. Пожалуй, он так демонстративно отвергал идеологию университета в качестве превентивного удара, поскольку университет отверг его таланты. Ответьте мне, как в обстановке, где каждый — всемирно признанный гениальный историк, специалист по Танаху, Талмуду, каббале, хасидизму, клинописи, модальной логике, материи, антиматерии и квантовой динамике, где у каждого есть теорема имени себя и основополагающие в своей области публикации, переведенные на язык эсперанто, а также длинный перечень ученых степеней от университетов Берлина, Мюнхена, Парижа, Базеля, Цюриха, Вены, Петербурга и Москвы, — ответьте мне, как в подобных условиях найти должность для вечно всем недовольного оппозиционера-недоучки без докторской степени, без публикаций, зато с биографией подстрекателя к террористическим актам? Какой сумеречный тихий уголок можно было бы отыскать для него в нашем маленьком университете в нашей маленькой стране — без бюджета, когда все уголки уже заняты?