Джош Рейнольдс – Повелитель клонов (страница 23)

Фабий наблюдал за уходящим Флавием, а перед глазами у него мелькали образы распластанного и расчлененного тела брата на смотровом столе. Затем, повернувшись, он взял окровавленную арлекинскую маску и некоторое время разглядывал ее в тишине, пока вокруг него суетился пробирочник, проверяющий функции его брони.

Алкеникс задал уместный вопрос. Почему арлекины преследовали его даже спустя столетия? Чего они этим добивались? Возможно, для них это было простым развлечением среди важных заданий? Быть может, он оскорбил эльдаров, ускользнув у них из-под носа на Лугганате? Или настоящая причина была куда более зловещей?

— Так вот почему ты являешься во снах к моим творениям, дитя мое? — пробормотал он. Мелюзина все еще пыталась доставить ему предупреждение, хотя он понятия не имел, от чего она хотела предостеречь его. Впрочем, похоже, не знала этого и она сама.

Фабий размышлял о картинах будущего, которые ему довелось узреть в лугганатской роще кристальных провидцев, а также о предвестиях и знамениях, что он видел с тех пор. В одних сценариях завтрашнего дня он преуспевал, в других — терпел неудачу, но везде его выживание зависело от ухода с намеченного пути. Казалось, чтобы вырастить неолюдей, сперва он должен был умереть. Формально его это устраивало, но подобный исход представлялся все более сомнительным — его гибель в настоящий момент оставила бы их без направляющей длани. А они ведь были еще совсем как дети. Все еще такие несовершенные. Ему требовалось больше времени.

Он не мог умереть до завершения своего великого труда. Но, в конце концов, даже здравый смысл должен склониться перед избытком фактов, как бы странно это ни выглядело. За десятилетия, минувшие с тех пор, как ему стало известно об интересе арлекинов к его персоне, Фабий начал сомневаться в природе судьбы — как его собственной, так и его творений.

— Склониться перед судьбой. Судьбой… — слова срывались с языка Фабия, как проклятия. — Какой еще судьбой? Судьба — слово, которым невежды называют причинно-следственные связи. Ее определяет не космический замысел, но простая цепь причин и следствий. Человек делает выбор, вызывающий последствия. По воде идет рябь. Но рябь не предопределена. Так не бывает.

Поверить в судьбу значило покориться ограничениям своего бытия, чего Фабий Байл никогда не смог бы сделать. Судьба требовала от него умереть из-за скверны, терзающей тело. Требовала погрузиться в пучину порока, как сделали братья. Требовала умереть бессчетные тысячи раз.

— Но я все еще здесь, несломленный, пусть и не неизменный. — Он смотрел на маску, следя за ее вечно меняющимися контурами, и улыбался. — Если бы я был поэтом, то сказал бы: вот оно — мое истинное предназначение. Быть скалой на пути реки, вечной и незыблемой. — Он посмотрел на заботящихся о нем закутанных существ, и улыбка пропала. — Но как долго я могу продержаться? Что потом будет с вами, мои малыши? Что станет со всем, что я создал, когда я умру?

Думал ли об этом Труп-Император, сидя на Троне в последние часы перед тем, как отдать приказ, обрекший его на вечную полужизнь?

— Думал ли ты в последние мгновения о том, верен ли был твой путь? — проговорил он вслух. — Понимал ли, что будешь вечно нависать над своими творениями, словно мрачная тень, из которой им не сбежать?

Нет, нет, это было бы совершенно не похоже на Императора Человечества. Он бы просто сделал выбор, веря, что его путь — единственно возможный.

— И я должен быть таким же, ведь без веры в себя возникают сомнения, а сомнения ведут к неудаче. — Пальцы сжались на маске, разломав ее на части. — Я буду продолжать, пока не завершу свой труд. А потом уйду. Я не стану душить их развитие, как это сделал ты. Когда они перестанут нуждаться во мне, я с радостью покину их, зная, что оставил наследие, которое переживет вечность. Пусть Галактика сгорит, ведь мои дети будут править тем, что воспрянет из пепла. — Он смахнул осколки. — Но не сегодня. Еще нет.

Смотровая площадка на корме вторила звукам совершенства — возвышенному хору голосов, слившихся в песне экстаза и боли. То был трубный зов охотников на тропе, идущих по следу самой неуловимой добычи. А XII миллениал составляли поистине умелые охотники. Их бывший командир, Касперос Тельмар, Блистательный Король в Радостном Отдохновении, поставил их на тропу, и они продолжали следовать ей даже после его смерти.

Многие из них сейчас занимали «бухту» — ангарный отсек, где собственными путями шли к совершенству. В конце концов, им больше некуда было пойти, поскольку их угодья ограничили на время путешествия новые хозяева «Везалия». Большинство пребывало в счастливой беспечности и не замечало своего заключения, ведь привычное положение дел почти не изменилось. Иные же, кто был не так весел, строили заговоры против тех, кто лишил их свободы.

Савона вышагивала вдоль верхнего причала, кипя от негодования, а за ней, как всегда, плелся Беллеф. Руки у нее чесались из-за отсутствия оружия — в данный момент она ничего так не хотела, как заявить о своем превосходстве над этими новичками, но такой возможности ей не дали. Как будто она не стоила их времени. Подумав об этом, Савона оскалила клыки. Так было и оставалось всегда, с самого первого часа, как она вступила в легион.

Когда-то она восхищалась ими — они казались ей вершиной мироздания. Ангелами, сошедшими с небес в образе людей. Когда они пришли в ее маленький агромир в поисках рабов и припасов, она отправилась с ними по доброй воле, словно невеста — в измазанном кровью платье из кожи своей же семьи. Она принесла в жертву сердца родных и стала служанкой легиона, который забыл, для чего это вообще нужно. Она носила золотой шейный обруч и испытывала боль и наслаждение — столько наслаждения и боли, что одно переходило в другое, пока она не перестала их различать.

Она положила жизнь, полную рутинного труда, на алтарь острых ощущений и переделала себя под любящим взором Бога. Ее прежнее существование предлагало ей только один путь — быть дочерью губернатора, потом женой губернатора, потом матерью губернатора и, наконец, вдовой губернатора. Вялый цикл безмятежности и спокойствия. Но теперь ее жизнь представляла собой спутанный клубок возможностей с миллионом нитей. Уже только это стоило всего, что она вытерпела и будет терпеть дальше. Настоящий дар богов.

Латы стали еще одним подарком от ее хозяина, преподнесенным, когда он лежал, задыхаясь от своей несчастной жизни, в мире из радужной пыли и поющих ветров. Савона бережно хранила в памяти взгляд тускнеющих глаз, которыми он посмотрел на нее, когда она подкралась к нему сквозь жгучую пыль, сжимая в руке нож. Слух ее по-прежнему ласкали стоны, издаваемые им, пока она снимала с него доспехи, по одной пластине за раз, обнажая засохшее мясо. Не забыла она и того, как он мурлыкал от наслаждения, когда она облачалась в его броню, глубоко вонзавшую в нее колючие контактные узлы и распространявшую грубый новосозданный панцирь под ее покрытой шрамами плотью. Доспех счел Савону благодатной почвой и извлек из ее мяса и костного мозга все необходимое, чтобы превратить ее в нечто, достойное себя.

Теперь латы были ей как вторая кожа — наполняли разум довольным урчанием, срастались с ней все более неразрывно. Савона сомневалась, что сможет снять их сейчас, даже если захочет. Доспех был ею в той же мере, в какой она была доспехом. Они стали едины. И все же, хотя она и носила геральдику легиона, его полноправной частью она не являлась.

Некоторые легионеры плотоядно поглядывали на нее, когда она проходила среди них, но все-таки отходили в сторону, как хищники, уступающие место другому хищнику. Она заработала их уважение, но не чувствовала к себе никакого почтения. У нее не было ни звания, ни власти, кроме той, что она вновь и вновь завоевывала своей жестокостью. Некоторое время ее это устраивало. Блистательный Король в Радостном Отдохновении был снисходительным, чем она бесстыдно злоупотребляла. Но теперь, после его гибели, снова возвращались старые истлевшие порядки. Легионеры, и в лучшие времена не слишком быстрые разумом, проваливались обратно в трясину дисциплины и иерархии.

Поэтому Савона убивала тех, кто мог затмить ее своим величием. Не открыто, ведь это бы разом настроило против нее весь XII миллениал. Если у предавших космодесантников и оставались какие-то принципы, так это неприятие того, чтобы смертный посмел забрать жизнь легионера. Таким образом, она незаметно подстрекала их, нашептывая подходящие слова в нужные уши или бросая многозначительные взгляды. Поединки и мятежи, несчастные случаи и свирепые схватки разрушали цепь командования по одному ржавому звену за раз.

Вскоре не останется легионеров, готовых взять на себя бремя лидерства, кроме Савоны, и, оказавшись на самом верху, она легко там удержится. Она была сильна, но не настолько, чтобы забывать о своих слабостях. Тогда и начнется ее истинный труд по избавлению от старых обычаев и превращению банды в нечто достойное ее. XII миллениал умрет и переродится во что-то более могучее. Но только если они останутся живы…

— Эйдолон, — вздохнула она, оглянувшись на Беллефа. Братья звали его уличным поэтом, хотя Савона никогда не слышала, как тот читает стихи. Легионер служил ей с тех пор, как она связала свою судьбу с Двенадцатым. Некоторые среди Детей Императора, подобно ему, также искали себе хозяина, вечно стремясь передать бразды правления своей судьбой другим, пусть даже нерожденным или смертным. Его пороком было прислужничество, из-за чего Беллеф порой казался скорее продолжением ее воли, а не отдельной личностью.