Джорджио Нардонэ – Подростки на краю пропасти, или Как живётся тем, кто будет взрослыми завтра (страница 3)

Но, хотя агрессивность и представляет собой эволюционную потребность развития, когда она выходит из-под контроля и становится опасной для себя и/или других, она приводит к жестокому поведению. В последнее время, в том числе с момента прихода пандемии COVID-19, принудившей людей к жизни в изоляции и, как следствие, лишившей их возможности личного общения, а затем внезапно «освободившей» всех, подростки столкнулись с особой формой дискомфорта, к которой добавились типичные для этого возраста волнения, часто и к сожалению находящие выражение в учащении случаев насилия по отношению к себе или другим. После второй волны пандемии наблюдалось увеличение попыток самоубийства как минимум на 30 % и случаев госпитализации в отделения неотложной помощи, в 90 % связанных с самоповреждающим поведением, без суицидальных намерений, но, как говорится, плохо завершившихся (Buzzi, 2021). В настоящее время мы продолжаем наблюдать прогрессирующий рост затруднений в социальном взаимодействии, первоначально связанный с прекращением изоляции, но затем продолжившийся и по мере нормализации ситуации.

С точки зрения как функционирования, так и лечения мы различаем два основных типа феномена насилия в зависимости от объекта насилия: насилие в отношении самого себя и насилие по отношению к другим. Что касается насилия по отношению к самому себе, то, согласно данным Всемирной организации здравоохранения, самоубийство является одной из самых частых причин смертности в мире в возрастной группе от пятнадцати до девятнадцати лет. В международном исследовании, опубликованном в Журнале детской психологии и психиатрии (Journal of Child Psychology and Psychiatry, 2019), сообщается, что в Европе более четверти подростков однократно или время от времени совершают акты самоповреждения. Наблюдаемый рост подобных случаев, по-видимому, говорит о тенденции к распространению этого явления в последние годы (Save the Children, 2021).

Существенная разница между тем, кто намерен совершить самоубийство, и тем, кто практикует самоповреждающее поведение, заключается в том, что первый хочет умереть, а второй хочет жить. Подросток, желающий умереть, хочет положить конец всем своим ощущениям. Если человек с самоповреждающим поведением изначально пытается с его помощью облегчить свой дискомфорт и страдания (Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009), то, повторяя его с течением времени, он может превратить эту практику в источник болеутоляющего удовольствия, о чем писал Анри Лабори еще в начале 1980-х годов[5]. В частности, самоповреждающее поведение может действовать как эффективное седативное средство против неприятных эмоций, таких как тревога, вызванная изоляцией и дискомфортом в отношениях, или средством получения приятных ощущений (Nardone, Selekman, 2011). Если принять во внимание, что одним из основных факторов риска самоубийства у подростков является растущее чувство одиночества из-за социальной изоляции (Siracusano, 2017; Cooper, Hards, Moltrecht, Reynolds, Shum, McElroy, Carica, 2021), то нас не должен удивлять возросший приток в отделения неотложной помощи молодых людей, пытавшихся покончить с собой в эпоху пандемии (Orben, Tomova, Blakemore, 2020; Istat, 2021).

Что касается насилия по отношению к другим, то гнев, являющийся одной из четырех базовых эмоций, таких как страх, боль и удовольствие, в определенных пределах выполняет функцию адаптации (Nardone, 2019a; Milanese, 2023), и, следовательно, может иметь позитивное влияние, но в сочетании с отчаянием, он может бумерангом вернуться и ударить как по человеку, испытывающему эти эмоции, так и по тем, кто страдает от последствий насильственных действий. В период сразу после пандемии мы оправдывали это тем фактом, что закрытость от внешнего мира не позволяла многим молодым людям общаться со сверстниками, что является основополагающим условием для развития чувства самоидентичности, личной безопасности, способности настраиваться на других, а также способности к поведенческой и эмоциональной саморегуляции[6]. Территориальное ограничение естественным образом подпитывает усиливающуюся из-за беспокойства агрессивность, что препятствует разрядке, которая могла бы хотя бы на некоторое время снизить напряжение. Поэтому не стоит удивляться, что в период действия ограничений конфликты в семье между родителями и детьми-подростками участились в геометрической прогрессии. Поэтому все чаще нормальная подростковая агрессия, являющаяся проявлением естественного стремления к росту и проверке себя, выходит за рамки и трансформируется в насилие как внутри семьи, так и за ее пределами.

Что касается домашнего насилия, то Клу Маданес[7] утверждает, что там, где больше любви, там, как это ни парадоксально, может быть больше и насилия (Madanes, 1991). Исследование, проведенное Католическим университетом Святого Сердца в Милане, показывает, что во время карантина больше всего пострадали от ограничений семьи с детьми-подростками (Regalia et al., 2020). Подростки чаще, чем дети младшего возраста, сообщают, что «чувствуют себя запертыми в клетке», особенно страдая от ограничений и отсутствия контактов с внешним миром, которые имеют основополагающее значение в этом возрасте для развития и формирования собственной идентичности. Поэтому, с одной стороны, важно знать различные типы насилия, которые могут усугубляться в разных моделях семьи, а с другой – исследовать динамику семейных взаимоотношений, свойственную периоду пандемии и вынужденной изоляции; цель состоит в том, чтобы, проанализировав явление, заставить его функционировать наилучшим образом (Nardone, Portelli, 2005; Nardone, Portelli, 2015).

Что касается анализа различных моделей семьи, особенно в Италии, исследование, проведенное исследовательской группой Центра стратегической терапии в Ареццо и впервые опубликованное в книге «Жестокие подростки» (Adolescenti violenti, 2009), выявило, что динамика, связанная с подростковой жестокостью, различается в зависимости от модели семьи. Это наблюдается и сейчас с некоторыми отличиями по сравнению с предыдущим исследованием.

В семье гиперопекающего типа (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) в случае неудач в романтических или межличностных отношениях, а также в сфере учебы ребенок может выплеснуть свое разочарование посредством агрессивного поведения сначала в рамках семьи, а не за ее пределами. Выражение агрессии дает подростку почувствовать себя сильнее и могущественнее в противовес тому чувству беспомощности, которое он испытал во внешнем мире. Обеспокоенные родители, в свою очередь, склонны усиливать чрезмерную опеку и, имея самые лучшие намерения, становятся заложниками своих детей. Такие родители-жертвы становятся сообщниками проблемы, способствуя усилению агрессивности ребенка в том числе за пределами дома, особенно по отношению к более уязвимым людям или лицам, принадлежащим к меньшинствам.

Там, где доминирует жертвенная модель семейного взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023), подросток выплескивает весь свой гнев и ощущение своей неуспешности, систематически нападая на одного или обоих родителей, которые, жертвуя собой, становятся громоотводами его разочарования. Родитель, принося себя в жертву, полагает, что это поможет избежать или сдержать агрессию ребенка; таким образом, проявление агрессии парадоксальным образом играет позитивную роль для обеих сторон: и для родителя, который таким образом утверждается в своей роли, и для ребенка, который выпускает пар. Агрессия набирает мощь и становится неотъемлемой чертой их взаимодействия, еще больше усиливая склонность подростка воспроизводить этот тип отношений «жертва-мучитель» и за пределами семьи.

В семьях с демократической разрешительной моделью взаимодействия (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) подросток прибегает к насилию, чтобы посредством конфликта добиться желаемого и становится в своей семье настоящим тираном. Акт насилия становится способом подчинить себе родителя и воспользоваться им, не давая ничего взамен. Для демократических родителей мир в семье является высшим благом, поэтому, стремясь избежать конфликтов, они формируют у своих детей-подростков ощущение всемогущества. Риск, связанный с этой моделью отношений, состоит в распространении такого поведения за пределами семьи и в возможности антисоциального поведения у подростка.

Делегирующая модель (Nardone, Giannotti, Rocchi, 2001; Nardone et al., 2012; Balbi, Boggiani, Dolci, Rinaldi, 2009; Nardone, Balbi, Boggiani, 2023) очень популярная в мире, в котором все труднее брать на себя ответственность, в настоящее время рассматривает родительское делегирование не столько внутри семьи, как это было в прошлом, когда были распространены расширенные семьи и бабушки и дедушки заботились о своих внуках, сколько за ее пределами. На школу и общество возлагается ответственность за обеспечение соблюдения правил, в то время как родители сверстников рассматриваются в качестве ориентира, определяющего, до скольких отпускать ребенка гулять и разрешать ли ему получать тот или иной опыт. Сами родители часто перекладывают обязанности друг на друга, в результате чего они не могут выступать единым фронтом перед лицом нежелательных требований со стороны ребенка, как и не могут стать для него устойчивым ориентиром; правила постоянно подвергаются сомнению, и дети, учитывая отсутствие однозначных ориентиров, установленных родителями, ищут наиболее подходящие стратегии для получения желаемого.