Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 77)

Ида рассказала, что Лорин о письме знает. Они хранили его в металлической шкатулке с важными документами: удостоверениями личности, сертификатами, завещаниями. Все ее письма заканчивались ответом на зависший в воздухе вопрос: письмо он еще не читал. Я не собиралась вновь испытывать боль и слушать, что он не хочет меня видеть.

Однажды в Нью-Йорк в составе делегации Восточной Германии в ООН прилетел Томас, и я сумела «нечаянно» столкнуться с ним в фойе отеля One Dag Hammarskjöld. Разговаривать долго мы не могли, за ним был неусыпный контроль, будто человек, у которого жена и четверо детей, сбежит и будет искать убежища в США.

Жизнь шла своим чередом. Я любила твоего отца, ждала ребенка, бизнес расширялся, от меня зависело много людей. Я отгоняла неприятные мысли, что-что, а в этом я за много лет преуспела. Ты говорила, что я чересчур заботлива? Очень может быть, но теперь ты понимаешь, почему я не выпускала тебя из поля зрения, если за тобой не присматривали отец, Граса или няни?

Ну что ты так на меня смотришь? Злишься, совсем как я раньше на свою мать. Почему не рассказала тебе о брате? Нет, ma chère, я просто не могла. Разве непонятно почему? Стыдно было.

Да и боялась. Вдруг у тебя начнутся страхи, что я и от тебя убегу? Проснешься однажды, а меня нет. Нет, я решила, что расскажу только, когда наметится хоть какое-то примирение. Но надежды не было.

Ах, ma chère, вижу в зеркале, как у тебя заблестели глаза. Они того же цвета, что и у меня. Теперь ты понимаешь. Но погоди, я еще не закончила рассказ. Передай мне, пожалуйста, тональный крем.

Два года назад все изменилось. Сначала рухнула Берлинская стена. Помнишь, в ноябре я не отрывалась от телевизора, глядя, как толпа разбивает самый мощный символ холодной войны, взбираясь на неприступный барьер, расшатывая и разбирая его на куски? Как и миллионы людей, не сводила глаз с экрана, зная, что это событие изменит мир. И он изменился, только не так, как я думала.

Через два месяца, в январе 1990-го, я получила телеграмму: от инфаркта умерла Ида.

Я часто езжу в командировки, так что вряд ли ты это заметила, но я упаковала вещи и улетела, как только пришло сообщение. Я прилетела утром, и у меня было всего несколько часов до похорон. Представь, ma chère, мои сомнения. Перед Идой я была в долгу: она любила моего ребенка, как своего. Но там будет Лорин, и было бы нечестно украсть у нее минуты прощания. Я должна была ее проводить, но незримо. А ты знаешь, ma chère, как это трудно. Одежда у меня всегда бросается в глаза.

И манеры отточены идеально: я умею ходить, элегантно выглядеть, а нужно было, чтобы на похоронах меня не узнали, не выделяться среди немодных восточных немцев. Пришлось совершить немыслимое. Добравшись на такси до бульвара Курфюрстендамм, я вошла в неприметный магазинчик и купила себе бесформенную юбку, страшный толстый жакет, шляпку и практичные ботинки на низком каблуке.

Вся в черном, который мне совсем не к лицу, без макияжа… Не смейся, тут ничего забавного. По крайней мере, не замерзну, решила я, но у меня едва хватило сил выйти в таком виде из отеля. Уловив отражение в зеркале лифта, я сразу отвернулась – впервые в жизни на меня смотрела старуха. Мне стало страшно.

Зимой Берлин выглядел иначе, особенно с усыпанной кирпичом полоской ничейной земли на месте стены, которая открытой раной бежала через город. На кладбище было холоднее, чем на окружающих улицах, иней побелил деревья и траву между могилами. Во время короткого отпевания я сидела в дальнем углу церкви, надвинув шляпу на глаза. С одного бока рядом с Томасом сидели мужчина и женщина: Макс с каштановыми волосами и лысиной, как у Оттмара, и Френи, очень похожая на мать, какой я ее запомнила в нашу последнюю встречу в Берлине.

С другой стороны к Томасу прильнула худенькая молодая женщина, наверное, Габриэла, их с Идой дочь. Габи держал за руку мой сын. Он, выпрямившись и не шевелясь, смотрел вперед. Шляйх был огромным, толстым и высоким. Лорин унаследовал его рост и широкие плечи, он возвышался над Томасом и Габи, когда семья сопровождала кортеж. Но у него не было лишнего веса. Как у нас с тобой, у него светлые волосы и голубые глаза.

Как говорили Томас с Идой, совершенно очевидно, что он мой сын.

Я шла за процессией по кладбищу к могиле и нашла местечко позади толпы, откуда наблюдала, как Иду опустили в землю. Привстав на цыпочки, я разглядывала напряженное и опечаленное лицо сына. В какой-то момент он посмотрел в мою сторону, словно почувствовал взгляд, и я потупила глаза, рассматривая приглашение. Под фотографией Иды стояли даты рождения и смерти. Фотография была та самая, которую я видела у них в квартире, со свадебного портрета с Томасом.

После прощания у могилы вся семья вернулась к тропе рядом с часовней. Они выстроились рядком, а гости по очереди выражали соболезнования. Я прошла между мраморными ангелами, словно крылатые часовые, стоявшими над умершими, потом вернулась к дереву рядом с могилой Иды.

Копачи уже набрасывали сверху землю. Семья пожимала руки и целовала друзей. В какой-то момент Томас с мертвенно-бледным лицом и красными глазами обернулся и увидел меня. Я как-то по-дурацки помахала рукой, и он кивнул и отвернулся к соседу. Подождав, пока копачи закончат работу и уйдут, я возложила на свежий холмик букет белых лилий. Семья Томаса и их знакомые уже ушли.

С тех пор прошло два года, ma chère. Тебе исполнилось шестнадцать, как ни говори, еще ребенок. Сейчас ты, по крайней мере, считаешься взрослой по закону, и я чувствую – пора тебе все узнать. Почему именно сегодня? Минуточку… достанешь увлажнитель? Да, тот самый. Я говорила, что расскажу тебе, только когда наметится примирение. Слушай, ma chère, ты когда-нибудь видела, чтобы я так нервничала?

Помнишь, сегодня после полудня зазвонил телефон и ты ответила?

При одной мысли об этом у меня замирает сердце. Ты пожала плечами и со скучающим видом передала мне трубку. До этого день был нормальный, как любой другой. Ты ушла, прежде чем я успела ответить, наверное, когда я произнесла:

– Алло?

А на том конце – только долгое молчание.

– Алло? – повторила я.

Я собралась было повесить трубку, когда раздался четкий голос:

– Роза Митчел?

– Да, – рассеянно ответила я.

– Я прочитал ваше письмо.

Человек говорил по-немецки с саксонским акцентом.

– Мое письмо?

У меня бешено заколотилось сердце. Он говорил мне «вы», как обращаются к незнакомым людям.

Но я с самого начала догадалась, кто звонит.

– Лорин?

– Да.

Он замешкался, и я слышала его дыхание. Потом продолжил:

– Я прочитал его после маминых похорон. Отец сказал, что вы проделали весь этот путь из Нью-Йорка, но не стали показываться нам на глаза. Верно?

Я прикусила губу, стараясь не заплакать.

– Да, прилетала. Я обязана Иде… – и, помолчав, поправилась: – Твоей матери… всем.

Наступила долгая тишина.

– С тех пор, как я о вас узнал, она всегда повторяла, что у меня две матери и мне так повезло.

– Тебе, наверное, ее не хватает.

– Очень.

И опять повисла тишина. Наверное, он слышал, как у меня колотится сердце и по трубке пульсирует кровь.

– Теперь ее нет, я хочу с вами увидеться.

– Да? Ну, конечно, я сегодня возьму билет на самолет.

– Не надо, – засмеялся он, – я в Нью-Йорке.

Меня накрыло волной паники.

– Здесь? И давно?

– С месяц.

– С месяц? – повторила я.

Я остолбенела от изумления. Меня преследовала только одна мысль: он здесь, здесь.

– Вы прямо звезда. Во всех газетах и журналах.

– Такова работа. Нужно держать марку. Очень помогает продажам.

Ох, мне стало дурно, как только я это сказала, вспомнилось, что тогда, в Берлине, рассказал о его взглядах Томас.

– После смерти мамы, прочитав ваше письмо, я стал искать работу. До объединения Германии я работал в Министерстве иностранных дел, и они сделали из двух учреждений одно.

– Так ты приехал работать?

– Нет, через работу я сюда попал, – многозначительно подчеркнул он.

Ma chère, ты не представляешь, насколько нелепым и тяжелым оказался разговор. Каждое слово давалось с трудом. Я вдруг подумала о Томасе.

«Придерживайся фактов», – сказала я себе.

– Сколько ты здесь пробудешь?

– От трех до пяти лет.

– А что за работа?

– Постоянный представитель при ООН.

– Ты посол?

– Почти, – ответил он, и я узнала терпеливую интонацию Томаса.

– Ты читал мое письмо? – подтвердила я. – Я написала его давным-давно, но ничего не изменилось. Разве что сестре твоей уже восемнадцать.