Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 64)

– А что с ним стало?

– Не знаю.

Я тупо смотрела на долину, которую знала как свои пять пальцев. То там, то сям виднелись новые здания: нелепо большой отель, начало подвесной дороги. Да, перемены добрались и сюда.

– Я увидела его только еще один раз и отдала на усыновление. Он знал приемную мать лучше, чем меня, так что это имело смысл.

– Тяжело, наверное, было, – заметил он, глядя на долину, а не на меня.

– Я была молода и эгоистична, – пожала плечами я. – Конечно, нелегко. Не надо было его оставлять. И я так и не пришла после этого в себя. Вот такая черная дыра.

Я села на скалу, а он присел на корточки рядом.

– Пошли дальше, – пригласила я и повела его по тропе к перевалу.

Я называла ему горы и цветы, которые узнавала, постепенно вспоминая все больше. В конце концов голод и жажда взяли верх, и мы вернулись в долину.

– Сейчас пойдем в ресторан, – сообщила я, понимая, что выбора нет. – Там могут быть мать и сестра. Мы владели заведением.

Мы прошли несколько шагов, и я остановилась.

– Джим, я боюсь.

– Слушай, Роза, – сказал он, касаясь моего локтя, – самое плохое позади. Ты не сдвинешься с места, если не оставишь свои страхи.

И легонько подтолкнул.

Джим открыл дверь и пошел впереди. Гул голосов стих, и все местные уставились на нас. Я держала ручку двери, пропуская Джима вперед. Люди, окинув нас взглядом, возвращались к своим беседам. Здесь мало что изменилось, разве что скатерти сменили на красные – раньше они были зеленые – да стопочка меню лежала на барной стойке. Раньше у нас был один или два экземпляра, и мать ревностно хранила их около кассы. Стоит ли говорить, что наши завсегдатаи знали меню как свои пять пальцев.

Джим направился к дальнему концу бара, где обычно сидели герр Майер и Томас, и выдвинул стул. У меня выбора не было, и я села на скамью у стены, рассматривая зал.

Юный официант ставил на поднос напитки, а за барной стойкой женщина средних лет беседовала с мужчинами.

Официант раздал напитки и предложил нам меню.

Я нервничала и даже не взглянула в него, зная, что ничего не изменилось, и заказала на итальянском.

Ой, ma chère, думаешь, я сглупила? Так далеко зайти и не воспользоваться возможностью вплыть в зал и похвалиться?

Я предполагала, что деревенские наслышаны о моих успехах за эти годы.

Хорошо помнила, как по Оберфальцу, где известен и обсуждается каждый твой шаг, разносят сплетни. Но во мне до сих пор жила неуверенная в себе девчонка, много лет назад подававшая в баре пиво и кнедлики. Мне, годами репетировавшей эффектное появление на публике, хотелось просто прошмыгнуть незамеченной, поесть и так же, не раскрывая своего имени, исчезнуть.

Джим поднял кружку пива.

– Выпьем.

– Zum wohl, – ответила я. – Здоровья.

Делая заказ, я мимоходом спросила официанта о владельцах ресторана. Он назвал Деметцев, что объясняло отсутствие матери и сестры. Деметцы мне всегда нравились.

До войны у них был бакалейный магазин, потом их вынудили продать его Рамозерам.

– Твое лицо, – показал Джим, набивая рот супом-гуляшом. – Обгорела, вся красная.

Я коснулась щеки – она горела.

– После обеда нужно где-то добыть крем.

Рамозеры еще владели бакалейным магазином, они процветали и при оккупации. Я прошла вперед, опьяненная знакомым запахом тмина и ржаной муки от schüttelbrot, местного хлеба, который сушили в сетках, свисавших с потолка, копченым запахом ветчины с белым салом под темно-лиловой корочкой, подсушенной на воздухе и приправленной специями.

Я подошла к прилавку.

– Guten Tag, – машинально сказала я и нахмурилась.

Я не собиралась говорить по-немецки, но слова сами слетели с языка, и теперь ничего не оставалось, как продолжать.

– Будьте добры, триста граммов ветчины, столько же местного сыра и schüttelbrot.

Дверь за спиной скрипнула, выпустив молодую женщину с ребенком и впустив высокого старика с газетой в руке.

Джим ходил по магазину, рассматривая товары и цены.

– Ух ты, в жизни не видел столько копченостей!

Я повернулась к женщине за прилавком, и она, поднеся тяжелый нож к ветчине, посмотрела на меня, подняв брови. Я кивнула. Потом порежем сало потоньше.

– А что произошло с Кусштатчерами из ресторана? – спросила я, глядя, как нож вонзается в мясо.

– Ой, да они умерли. Давно уже, – ответила она.

Может, она внучка старого Рамозера или дочка моего обидчика, Руди.

– Все?

– Погодите, – сказала она и оторвала кусок пергаментной бумаги, чтобы завернуть сало. – Сначала умер отец.

– Ох, и отчего?

– Не знаю.

– Это был несчастный случай, – вмешался старик с газетой.

Он склонился над витриной-холодильником, рассматривая салями, сало и сыр. Я узнала голос, и душа моя затрепетала.

– Старый пьяница, этого следовало ожидать, – продолжил он, выпрямляясь во весь рост, почти такой же огромный, каким я его помнила, и посмотрел на меня светло-голубыми глазами. Я смотрела на обветренное лицо, на морщинки в уголках глаз и загорелую кожу.

Я занервничала.

– А фрау Кусштатчер? – прошептала я.

– Она недолго вдовствовала. Я на ней женился, – улыбнулся герр Майер, но улыбка погасла.

– Вот здорово! – воскликнула я. – Она с вами?

Он взял меня за руку.

– Мне очень жаль. Жизнь у нее была нелегкая, и в 1966 году случился инфаркт.

– Ей не было и шестидесяти, – заметила я, вытирая появившуюся невесть откуда слезу. – А Кристль?

– Жива, учительствует, вышла замуж и живет в Мерано. У нее три дочки и внук. Так что ты тетя и даже бабушка.

Я повернулась к продавщице, стоявшей молча, открыв рот, со свертком в руках.

– Сыр не забудьте, – подчеркнула я. – Триста граммов, пожалуйста.

– Итак, ты наконец вернулась.

Лорин Майер смахнул еще одну слезинку с моей пылающей щеки.

Взяв обеими руками его морщинистую руку, я прижалась губами к мягкой прохладной ложбинке на ладони. Я видела, как Джим наблюдает за нами, стоя в проходе с банкой вишни в руке.

– Но я думал, теперь-то ты умеешь защищаться, – возразил он и, держа меня за руку, повернулся к продавщице: – Джоанна Рамозер, перестань пялиться и упакуй все в один пакет. И еще нам нужен солнцезащитный крем. Роза Кусштатчер забыла, как им пользоваться. Запиши на мой счет.

– Позвольте мне…

– Ни в коем разе, это не обсуждается. Тсс! Все-все.