Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 66)

Внутри было больше материала, и снимок, сделанный в аэропорту Хитроу рядом с купленными Грасой чемоданами Луи Виттона.

– Так ты знаешь все? – спросила я.

– Нет, не все, хотя у меня есть еще вот это.

Он вернулся к туалетному столику и открыл дверцу. Передвинув вазы, кувшины, свечи, он достал полинявший, обтянутый джутовой тканью альбом и вручил мне. Листы в альбоме едва держались, вероятно, его часто листали. Черные страницы полиняли и по краям стали коричневыми, газетные вырезки пожелтели и отклеились.

– Альбом твоей матери.

На первых фотографиях я была с Диором. Я остолбенела. Мне и в голову не приходило, что мать по мне скучает, не то что следит за моей жизнью.

Этого я не понимала.

Она никогда не пыталась меня найти, не писала. Я взглянула на Лорина. Если этот чудесный человек видел в ней хорошее, любил ее, значит, она была не так уж бессердечна. И тут мне пришла в голову грустная мысль: вдруг она считала, что без нее мне будет лучше? И поэтому не пыталась меня разыскать. Я ведь и ребенка бросила по той же причине. Я оттолкнула альбом.

– Ты была совсем юная, Роза, такая юная, – сказал за моим плечом Джим, пугая меня.

Я и не заметила, как он очутился рядом, сжимая спинку стула и наклоняясь через мое плечо. Из своих поисков он знал все этапы моей жизни, но видеть фотографии – совсем другое дело.

– И такая красавица.

На фото я выглядела совершенно по-дурацки: молодая женщина, утонувшая в метрах ткани, свисавшей с руки человека намного старше меня.

– Мы были с ним хорошими друзьями и коллегами. Только я могла ему возражать, спорить с ним, хотя в этом часто не было необходимости.

На других страницах была Бразилия.

Здесь фотографий было мало, только небольшие вырезки о моем растущем бизнесе, расширении зоны сбыта, и фотография, где я, убитая горем, опираюсь на руку Грасы после похорон Шарля. Я не помню, чтобы там была пресса, но меня чуть не на руках отнесли к машине, когда я потеряла сознание после открытия крышки гроба.

В альбоме была только одна фотография, снятая в дымном джаз-клубе, на которой я в жутко яркой, мудреной помаде томно смотрела на сцену.

Заголовок гласил, что я влюблена в музыку. Потом мелькнуло несколько заметок о росте моего бизнеса в Нью-Йорке. Статьи о Нью-Йорке лежали не наклеенные.

– После смерти твоей матери я сначала их вырезал, но потом…

Лорин замолчал.

– Теперь ты можешь заняться этим сама.

Я закрыла альбом и отодвинула в сторону. Джим сел и взял его в руки.

– Не знаю.

Я встретилась с Лорином взглядом.

– Не знаю, сколько мы здесь пробудем.

– Ты, наверное, очень обиделась. Твоя мать надеялась, что ты вернешься. Она не простила себе Шляйха. Так и не простила.

У меня не было слов. Я вертела в руках пустую рюмку и подняла, чтобы посмотреть, не осталось ли в ней капель. Джим рассматривал старые вырезки, но Лорин следил за мной.

– Я читала про мыльного человека, – наконец сказала я. – Она знала?

– Нет. Она умерла раньше.

Он опустил глаза. Я никогда не видела его неуверенным в себе.

– Лорин, была война! – воскликнула я, потрясенная, что он чувствовал свою вину. – Ты меня спас!

– Я не об этом жалею, – сказал он, глядя на Джима.

Я растерялась.

– Тогда в чем дело?

– Я сам должен был это сделать, – тихо заметил он.

– Это был не ты? А я думала…

– Томас настоял, что это его дело. Что это касается воинской дисциплины.

Я прикрыла рот рукой.

– И что произошло?

– Я заманил Шляйха в пещеру, сказав, что ты его ждешь. Он от нетерпения не стал и раздумывать. Внутри его поджидал Томас с винтовкой и веревкой. Все произошло довольно легко. Томас накинул ему на шею веревку, я держал его за руки, пока Томас душил.

– Можно пройти в туалет? – спросил Джим.

Мы говорили по-немецки, и его вопрос вклинился, как нож в мрачную сцену наших воспоминаний.

Лорин отвел его и вернулся.

– Спасибо. Я всем обязана только тебе.

Он взглянул на руки.

– Не помню, кто затянул веревку, но я помогал и видел, как он умер.

Я взяла его за руки и прижала их к своим губам.

– Иногда зло просто необходимо. Я это хорошо выучила.

– Поэтому мы так и поступили.

– Вы спасли мне жизнь. Я никогда этого не забуду.

Мы долго смотрели друг на друга. Он кивнул, потом встал, убрал пироги и кофе и принес карты.

– Теперь, Роза, мы все потихоньку наверстаем, но мы совсем забыли про твоего мужа.

Когда Джим вернулся, Лорин предложил на английском:

– В картишки перекинемся, в рамми?

Следующий час мы играли в карты. Джим быстро наловчился и во второй партии уже вовсю менял карты и составлял комбинации. Увидев, сколько он набрал очков, он заулыбался. Старика ему побить не удалось, но меня он разгромил.

Лорин убрал карты и посмотрел на часы.

– Джим, иди в гостиницу за чемоданами. Останетесь у меня. В этом доме.

– Мы не останемся здесь. Зачем причинять вам столько беспокойства, – возразил Джим.

– Ты останешься, – сказал он тоном, не допускавшим возражений. – Это дом Розы.

– Я не могу. Все вещи не распакованы, – сказала я.

Я обычно распаковывала чемоданы, как только приезжала в гостиницу. Одежду нужно всегда вешать на плечики, она от этого только выигрывает.

Лорин закатил глаза.

– Джим… Роза, переводи хорошенько… Джим, я не видел своего дружочка почти тридцать лет. Мне за семьдесят. Кто знает, доведется ли еще встретиться? Вы оба остаетесь здесь. Ясно?

Я перевела его просьбу с улыбкой в знак полной капитуляции.

– Старик прав, Роза, – улыбаясь, согласился Джим и достал из пиджака ключи от машины.

Лорин вручил мне клей и ножницы, чтобы привести в порядок альбом матери, пока он готовит обед. Двигался он медленнее, чем раньше, но действовал уверенно, точно и ловко. Я переворачивала странички и приклеивала отлетевшие вырезки, прилепив статьи о Нью-Йорке, свадебные репортажи и фотографии, пока он накрывал на стол. Он выложил кусок ветчины и сыр на деревянные тарелки, булочки, ржаной хлеб, бокалы, тарелки, ножи и вилки, поставил бутылку красного вина.