Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 30)

Мы прибыли в Южное полушарие летом, и я предполагала, что обилие фруктов и цветов постепенно иссякнет. Но с наступлением в Рио зимы я узнала, что она жарче, чем лето в Оберфальце, и не менее зеленая. Природное чутье подсказывало выбрать буйство красок, но я быстро поняла, что моя клиентура не в восторге от пародии на стиль, которую превозносила Кармен Миранда.

Мои дамы из Рио, находящегося в тысячах миль от Парижа, стремились к утонченности, как и их сестры, задолго до них отправлявшие грязные платья и белье из Манауса, города, основанного на величайшем источнике свежей воды в мире, через Атлантику в прачечные Португалии. Они хотели модные элегантные наряды, а не тропическую экзотику.

Поначалу Граса меня стеснялась, прошел год, прежде чем мы начали по-настоящему беседовать. На самом деле мы редко виделись. Днем меня никогда не было дома. Однако постепенно, из-за простой необходимости, она начала говорить. Потом мы стали делиться тайнами, так, мимоходом. Она узнала имена моих крупных клиентов и наших друзей, когда я рассказывала, чей бокал она убирает, почему та подушка так смята.

И сама постепенно узнала, что она приехала из сельской глубинки и большой город ее пугает. Она остановилась у двоюродной сестры в Дона Марта, пригороде из трущоб, прилепившихся одна к другой на крутом склоне горы над историческим районом Леме.

Рио-де-Жанейро вырос вокруг южной кромки залива Гуанабара. Если встать под статуей Христа у горы Корковаду, то внизу, над узкой частью залива, будет гора Пан-ди-Асукар, Сахарная голова. Она похожа на огромный термитник и представляет собой одну из многих черно-красных гранитных скал, поднимающихся из светлого песка и остатков прибрежных джунглей. Цвета здесь такие яркие – синева моря и неба, зелень деревьев, бледная, словно выцветшая на солнце желтизна песка.

Богатые платили, чтобы быть поближе к пляжу, и захватили всю равнину вдоль побережья, а уборщиц, механиков и рабочих оттеснили на склоны крутых гор под отвесные скалы. Дона Марта была одной из самых старых фавел с единственным входом – дорогой, круто поднимавшейся в горы. Хибары, построенные из развернутых нефтяных бочек, выброшенных дверей, рифленого железа, хаотично ютились по обе стороны от дороги.

Пока Граса вела нас пешком к дому своей сестры, я наслаждалась безумно красивыми видами на острова, как драгоценные камни купавшиеся в лазурных водах залива, которыми местные жители любовались поверх развешанного на веревках белья.

Граса могла бы вырасти красавицей. Будь у нее другое начало жизненного пути, ходила бы выпрямившись, одетая в шикарные качественные костюмы, в сшитые на заказ брюки и элегантные юбки. На самом деле она была похожа на помятую банкноту.

Она коротко стригла волосы и выпрямляла их, закалывая шпильками и втирая масло, часто повязывала на голову шарф – не привлекательную бандану из разноцветного шелкового платка, а рваный клочок полинявшего ситца, порванный по краям и плотно завязанный.

Я видела ее только в рабочей одежде, простенькой и поношенной – бесформенные блузки, прикрывавшие юбки А-силуэта из вырезанной квадратом ткани окутывали худощавую фигуру с длинными истощенными, угловатыми конечностями. Мускулистые, крепкие руки и ноги ни на минуту не оставались без дела, всегда в движении: подметали, перекладывали, вытирали пыль, выжимали и вешали. Разглядеть в ней красоту было трудно.

В ту пору я была слишком занята Шарлем и собой и ничего не замечала. И не то чтобы было чем поделиться: счастье двоих для окружающих – смертная тоска. Все же для меня это были золотые денечки, можно сказать, буквально. Каждое утро, до или после завтрака, мы гуляли по берегу, а по выходным лежали на песке, пока жара не становилась невыносимой, и загорали. Стремительный подъем моего бизнеса вкупе с работой Шарля в университете приносили хороший доход.

Я нашла старый городской магазинчик, переоборудовала его, и, как у Диора, мои изделия шили на этажах над магазином. В таком непопулярном районе он обходился мне довольно дешево, но магазин оживил улицу. Мы путешествовали по Бразилии, вдоль Амазонки из Белема около устья глубоко в джунгли за Манаус, стояли над грохочущими водопадами Игуасу, наблюдали за дикой природой в обширных болотах Пантанал, проезжали вдоль побережья полосу колониальных городов, ездили на экскурсию в древние города золотодобытчиков Минас-Жерайс с крохотными церквями в стиле барокко, украшенными множеством золотых херувимчиков. Мы покупали россыпи драгоценных камней: алмазы, рубины, сапфиры, изумруды и аметисты, а также полудрагоценные камни, о каких я раньше не слышала: аквамарин, берилл, хризолит, топаз и чудесный турмалин, а также золото для ювелирных изделий. В Рио мне делали из них эффектные украшения, которые я придумывала сама. Так развился еще один бизнес.

Когда я покидала Санкт-Галлен с планами преуспеть в Париже, у меня была мечта основать собственную мастерскую. Теперь у меня было целых два успешных дела, будто я нашла баснословные сокровища короля дворфов из сказок моего детства, видимые только в розовом сиянии заката. Я боялась, что наше счастье окажется недолговечным, как закат. Через три года я купила дом на авениде Атлантика в Леблоне.

В начале пятидесятых движение было очень маленьким, мы могли перейти дорогу в считаные секунды и оказаться на пляже. Шарль с головой ушел в науку и преподавание и счастливо принял удобства, в которых мы теперь жили, на самом деле их не замечая. Но – потому что, ma chère, всегда существует «но» – мысль о Лорине охватывала меня с бешеной яростью. Но даже тогда, несмотря на мой плач и стоны, Шарль не сдавался. У него детей не будет.

Ты, может, посчитаешь это странным, ma chère, что я приняла его решение. Спустя годы я размышляла, почему я просто не забеременела «случайно». Подозреваю, что в душе меня преследовала мысль, что я недостойна быть матерью. Я так и не простила себе, что потеряла Лорина, и, в конце концов, уважала решение Шарля.

Однажды утром, когда я собралась на работу, мне захотелось пить, и я направилась в кухню выпить стакан воды. Помню, что была в отличном настроении, ночью мне приснился новый фасон, и я крутила его в голове. Я всегда обожала творческие порывы. Открыв холодильник, я достала кувшин с прохладной фильтрованной водой, что Граса обновляла каждое утро, и наполнила стакан.

Только поставив кувшин в холодильник, я поняла, что не одна в кухне. У двери, на табуретке в конце ряда бесконечных шкафчиков, прислонившись спиной к кремоватой плитке, с закрытыми глазами и мокрым от слез лицом сидела Граса.

– Граса! – воскликнула я. – Что случилось?

Она вытерла щеки фартуком.

– Ничего, – ответила она, порываясь встать.

– Нет, что-то случилось. Я могу помочь?

– Все хорошо.

Она выдавила улыбку, подобрала тряпку со стола и вышла.

Я стояла, раскачиваясь на шпильках, потом, проходя к двери, прислушалась к стуку каблучков по мраморному полу, словно слушала ответ на азбуку Морзе. Потом я стала приглядываться внимательнее.

У нее все было написано на лице. Она всегда была ненавязчивой, но теперь вообще старалась не попадаться на глаза. Глаза у нее, казалось, уменьшились, стали тускло-коричневыми, и на пожелтевших белках мелькали красные линии, с кожи, которая должна сиять медово-коричневым блеском, усталость стерла цвет, сменив на болезненную бледность.

И однажды в понедельник она не пришла на работу. Я заволновалась, она никогда не болела, никогда не прогуливала. Как-то один раз она пропустила день, чтобы отвести двоюродную сестру к врачу, но прислала вместо себя соседскую девчонку. На следующее утро она работала, но избегала меня, выходя из комнаты перед моим появлением, словно у нее было шестое чувство. В среду утром стол был накрыт к завтраку, но ее не было видно. Я прошла по дому, пока не обнаружила, что она натирает пол в гостевой комнате. Он уже был в идеальном порядке, мы ею нечасто пользовались и я нечасто посещала этот уголок. Она от меня пряталась.

– Доброе утро, – небрежно поздоровалась я, словно и не искала ее по всему дому. – У тебя все хорошо?

– Да, сеньора, – пробормотала она, не поднимая глаз от тряпки на паркете.

– Тебе лучше?

– Да, сеньора.

Она продолжала втирать воск в полированный пол.

На темной коже труднее разглядеть синяки, и все же, когда Граса вытянула руку и блузка задралась, я увидела на руке черно-лиловые отметины. Я понимала, что она не повернется.

Мой отец, когда напивался, бил нас с Кристль. Мы прятались в доме, пока не исчезали синяки, стыдились. Я вскипела от негодования, но сдержалась. Сейчас лучше оставить ее в покое.

На следующее утро мы с Шарлем встали ни свет ни заря, как не вставали годами, сварили кофе и сели за кухонный стол, поджидая Грасу.

Открыв дверь и увидев нас, она надолго застыла, и мы разглядели серовато-синий кровоподтек на ее лице, опухшие глаза, покусанные губы и яркие отметины на шее.

– Ох, Граса! – Я вскочила и взяла ее за руку. – Кто это тебя так? Ты не можешь работать. В больницу надо.

Она только открыла рот, чтобы ответить, потом молча закрыла. Я почувствовала на плече руку. Шарль, как всегда, остановил поток моих мыслей:

– Роза, сходи в ванную и принеси спирт, мази, пластырь и бинт.