Джорджиа Кауфман – Кружево Парижа (страница 27)

– Мама, я не хочу уезжать, – дрожащими губами сказал он. – Я хочу остаться с вами.

– Нет, Лорин, тебе нужно поехать с ней. Я же объяснила, это твоя настоящая мама, она отвезет тебя к новому папе.

– Нет, это вы мои мама и папа, Макс – мой брат, Френи – сестричка.

Малыш заревел в голос. Он обвил руками ее ноги и рыдал.

Я встала перед ним на колени и умоляла:

– Лорин, пожалуйста, поедем со мной.

Он дернулся от моего прикосновения и закричал, словно от удара. Ида пыталась мягко его отстранить, но он только крепче в нее вцепился. Макс обнял его обеими руками и бросал на меня сердитые взгляды. Герр Шуртер побелел как полотно и поджал губы.

И знаешь, ma chère, я люблю привлечь к себе внимание, эффектно появиться, но более жалкого зрелища я никогда не переживала. Я плакала. Фрау Шуртер плакала. Лорин и Макс ревели, как умеют только дети, даже Френи присоединилась. Только герр Шуртер не плакал. Но его тихий голос задел меня за живое больше, чем крики Лорина:

– Если вы его любите, поступите по совести.

Он поставил чемоданчик, круто развернулся и пошел по платформе.

Я смотрела ему вслед, и мои мечты рушились на глазах. Поступить по совести – не всегда то, что тебе нравится.

Иногда правильнее поступить вопреки своему желанию. Я не любительница библейских историй, но тогда мне в голову пришла притча о двух матерях, ребенке и царе Соломоне. Меня привел в чувство поступок герра Шуртера, который просто ушел, чтобы не доставлять Лорину еще больших страданий. Для него на первом плане были чувства Лорина, а я думала только о себе. Мне хотелось создать семью с Шарлем, то, что у Лорина уже было с Шуртерами. Я сделала ужасное открытие: чтобы стать хорошей матерью, не такой, как моя, нужно самоотверженно пожертвовать собой.

Я должна была вернуть Лорина его семье.

– Герр Шуртер! – крикнула я. – Оттмар! Вернитесь!

Я встала на колени перед сыном и фрау Шуртер.

– Лорин, оставайся, – сказала я, гладя его светлые волосы. – Я не стану разлучать тебя с семьей. Они тебе родные.

Я встала. Подбежавший герр Шуртер тяжело дышал.

– Вам придется его усыновить, – заметила я резче, чем хотела.

– Конечно, – тут же согласилась фрау Шуртер.

– Мои юристы займутся этим сегодня же, – добавил отец Лорина, и его лицо оживилось.

Ида наклонилась и обняла Лорина, который все еще прижимался к ее ногам. Она что-то шепнула ему на ухо. Секунду поколебавшись, он оторвался от нее, подошел к коляске Френи и достал из-под одеяла коричневый пакет.

– Лорин хочет вам что-то подарить, – сообщила Ида.

Я встала на колени, чтобы в последний раз посмотреть на своего мальчика. Он медленно подошел ко мне, но не слишком близко. Его лицо раскраснелось и покрылось пятнами, он смотрел в мои красные глаза.

– Мама сказала, что вы все время плачете, потому что вам больно. Это помогает от боли. Мы сами рвали цветы.

В маленьких ручонках он держал коричневый бумажный пакет, а внутри была эта самая бутылка, полная цветков арники в швейцарском спирте.

На следующую ночь, вернувшись в Париж, я заставила Шарля лечь со мной в постель до свадьбы. Только в его объятиях я залечивала разрывавшую меня на части тоску. Иногда арника бессильна.

Глава 10. Пинцет

Бывает, единственный волосок сводит на нет часы усилий. И не потому, что он обязательно заметен, но будет портить идеальный образ. Видишь вот этот, ma chère, он на три миллиметра ниже брови, чего допускать никак нельзя. Этому я придаю большое значение. Представь: мерцающие перламутровые тени для век, и посредине извивается волосок? Однажды, впервые оказавшись в Бразилии, я сделала ваксинг бровей, но это был первый и последний раз. Дуга получилась слишком высокой, кожа покраснела, распухла и растянулась, и я поклялась, что больше никогда не доверю лицо чужим прихотям и непредсказуемым навыкам. Я предпочитаю самой сосредоточиться на предстоящей задаче. Кроме пинцета мне ничего не нужно. Над внешностью, подаренной природой, нужно работать, а не разрушать ее. Этому я научилась у Шарля.

В ночь, когда он впервые остался у меня, мы почти не спали. Голод выгнал нас на кухню проверить в шкафах запасы Мадлен. Завернувшись в одну простыню, мы стояли у окна и кормили друг друга камамбером.

Хотелось бы добавить, что над блестящими крышами танцевал лунный свет, и мы купались в синих лучах, но, как я припоминаю, ночь была пасмурной. Над Парижем висели тяжелые тучи и моросил дождь. Но для меня ночь была ослепительно-яркой.

И все же, как бы мы ни были счастливы вместе, печаль из-за отказа от Лорина была такой ощутимой, что Шарль относился к ней почти как к третьему человеку в комнате. Когда я слизала последний кусочек сыра с его пальцев, он крепко прижал меня к себе. Меня очаровали черные завитки волос у него на груди. Томас, мой первый мужчина, был худощавым и без лишней растительности.

Шарль был невысокого роста, но плотный и коренастый и от природы сильный. Темные тугие завитки покрывали его грудь, и, чтобы добиться гладкой кожи на лице, бриться приходилось по два раза на день.

Я натерла кожу, и на лице появилось раздражение от предвестника его бороды, которая с каждой минутой, казалось, становилась все жестче. Я потеребила тугие черные завитки и, прикрыв глаза, прислушалась к биению сердца в груди.

– Роза, – тихо позвал он, выводя меня из грез. – Есть идея. Когда мы поженимся…

– Мы уже муж и жена, – перебила я его поцелуем.

– По закону, – уточнил он и помолчал в поисках моих губ. – Когда мы зарегистрируем брак, я считаю, нужно уехать.

– Отдохнуть? Я бы не отказалась от Лазурного Берега.

Он покачал головой.

– Нет, в другую страну, на постоянное жительство.

Мгновенно захотелось сказать «нет», но потом я спросила:

– Зачем?

– Чтобы начать жизнь заново, оставить прошлое позади, – целуя меня, ответил он. – Чтобы ты не думала все время о Лорине.

Я посмотрела на крыши домов и бесцветное ночное небо и вздохнула.

– Чтобы у меня не было возможности поехать и пошпионить за ним в Санкт-Галлене? Ты об этом?

– Да. Может быть. По-моему, лучше переехать. Что мы постоянно и делаем.

– Я подумаю.

Я спрятала голову у него на груди и втянула носом воздух. Пахло счастьем.

Я задумалась, и чем больше размышляла, тем больше понимала, что он прав: я ведь часто переезжала. Сначала из Оберфальца, потом из Санкт-Галлена, ну а теперь из Парижа. Останься я на месте, во мне что-то умрет, я буду постоянно тосковать по Лорину. А ведь встретившись с юристами, которые привезли документы и ездили в Санкт-Галлен, я согласилась, что не буду искать с ним встреч. Теперь его будут воспитывать Ида и Оттмар Шуртер, их юристы дали мне понять, что к нему относятся так же, как и к остальным детям. Они понимали, какую причиняют мне боль, однако настаивали, чтобы я прекратила все контакты: не писала, не приезжала и даже не присылала денег – в противном случае мне их возвратят.

Когда наконец все бумаги лежали передо мной, я их прочла, взяла ручку, подержала и отложила, не в силах подписать. Юрист подал мне стакан воды и носовой платок, но я долго сидела не шелохнувшись. Это был самый трудный шаг в моей жизни. В конце концов я заставила себя взять ручку и, подписав, отказаться от собственного ребенка. Ручка с золотым пером казалась ножом, а черные чернила – кровью, они причинили мне боль.

Мы с Шарлем поженились за неделю до этого: скромное событие в местной мэрии и обед с Кристианом, Мадлен и помощником Шарля. С тех пор мы делили маленькую кровать в квартире Мадлен. В его комнатушке едва помещалась кровать, и моим платьям точно не нашлось бы места. Мадлен, кажется, была рада нашему счастью. Она пристрастилась к игре в карты у соседей и довольно бурчала, что теперь я всегда опаздываю на работу. Но в ту ночь, когда я подписала документы, впервые после возвращения из Санкт-Галлена в ее отсутствии, деликатном жесте, не было необходимости.

Я отвернулась от Шарля к стене, когда он лег в постель рядом со мной. Он выжидающе наклонился надо мной, и я чувствовала его взгляд.

– Нужно уехать очень далеко, – выдавила наконец я. – Очень.

Он, обнимая, закрыл меня, съежившуюся в комочек, всем телом и сжал мою руку.

– Я так и думал, – ответил он, нежно целуя меня в макушку. – Очень далеко.

После объявления Шарля о том, что он ищет работу в другом месте, нас забросали письмами в авиаконвертах с предложениями выгодной работы в ряде экзотических мест. Только тогда я узнала, что у него не только талант составлять букеты вин и парфюмерные ароматы, но его докторская диссертация известна как блестящий трактат об анестезирующих эфирах и до войны у него было опубликовано много работ, принесших ему замечательную репутацию.

О Бразилии мы ничего не знали, кроме того, что Шарлю предложили престижную работу на химическом факультете университета в Рио-де-Жанейро и, самое главное, что это очень далеко от Санкт-Галлена. Учебный год в Бразилии начинался в феврале, поэтому времени у нас было в обрез.

В Рио мы прибыли между Рождеством и Новым годом. Сняли номер в отеле «Копакабана», не из-за того, что могли себе его позволить – мы не могли, – а просто ни о каких других не слышали. Несмотря на астрономические цены, мы об этом не пожалели. Отель был вполне парижским зданием, перенесенным на берег с пальмами. Мебель была из бразильского дерева. Это потом я выучу много новых слов: ятоба, кумару, ипе, масарандуба, а пока мне все было в новинку, я просто, любуясь, поглаживала роскошную полированную древесину.