Джордж Сондерс – Линкольн в бардо (страница 32)
Выложить тела в линию; пройти из конца в конец; посмотреть на всех отцов, мужей, братьев, сыновей; прикинуть заплаченную цену и подумать (как делают наши военные, тайно зубоскалящие на сей счет, а все они это делают), что эта мрачная шеренга погубленных — лишь начало приливной волны смертей молодых людей, которая непременно вскоре обрушится на нас.
Мир, сэр! Сотворите мир — крик человека, который раздается по меньшей мере со времен Спасителя. Стоит ли не замечать его сейчас? Благословенны миротворцы, сказано в Священном Писании, и мы должны исходить из того, что верно и противоположное: Прокляты поджигатели войны, как бы они ни верили в справедливость своего дела.
Мы не Соглашались и никогда не Согласимся сражаться за Ниггеров, на каторых нам насрать.
Вы захватили власть, сделались диктатором, установили новую единоличную форму правления, которая должна попирать права человека. Ваше правление предвещает страшные времена, когда все наши свободы будут утрачены ради нерушимости власти. Отцы-основатели смотрят на нас с недоумением.
Перед нами дилемма: что делать, когда его власть должна продлиться еще два года и когда существование нашей страны находится под угрозой, пока его не сменит человек, наделенный здравым смыслом. Как трудно при желании спасти страну выносить некомпетентного человека.
Если Эйб Линкольн будет переизбран на еще один четырехлетний срок такого же ужасного управления, мы надеемся, что ради всеобщего блага найдется смелый человек, который вонзит кинжал в грудь тирана.
Старый Эйб Линкольн
Будь проклята твоя проклятая старая горящая в огне богом проклятая душа в аду и будь проклята твоя проклятая богом семья в аду и божье проклятие на них проклятых и будь прокляты твои проклятые богом друзья в аду будь прокляты их богом проклятые души проклятие на них будь они прокляты.
LXXI
Так думал мистер Линкольн.
Но потом его (
LXXII
Безжалостные слова осуждения в те жуткие дни звучали снова и снова, люди доверительно говорили друг другу, что спасти жизнь мальчика можно было бы, полностью оградив его от влияния родителей.
Уилли так радовался маленькому пони, что хотел кататься на нем каждый день. Погода стояла переменчивая, мальчик сильно простудился, простуда перешла в горячку.
Почему, спрашивали люди, мальчик катается на пони без куртки, когда дождь льет как из ведра?
Все, кто знал детей Линкольна лично и видел, как они носятся по Белому дому, словно два дикаря, могут подтвердить тот факт, что в этом доме постоянно царил бедлам, а отсутствие всяких ограничений путали с родительской любовью.
[Линкольн] никак не управлял своей семьей. Его дети делали, что душа пожелает. Он одобрял многие их проделки, ни в чем не ограничивая. Никогда не укорял их, не выговаривал по-отцовски.
Он всегда говорил «[Я] рад, что мои дети свободны — счастливы и не ограничены родительской тиранией. Любовь — это цепь, которой ребенка привязывают к родителям».
Дети бросали книги… Пустые ведра с пеплом… угольный пепел… чернильницу… бумаги… золотые перья… письма и проч. и проч. в кучу и плясали на ней. Линкольн ничего не говорил, он совершенно не замечал или вообще был слеп к недостаткам детей. Если бы они на***** в шляпу Линкольна и натерли дерьмом его ботинки, он бы рассмеялся и решил, что это ловко сделано.
Они могли пронестись мимо него по каким-нибудь своим делам, а он даже не отрывался от работы. Потому что Линкольн (забудем обо всей последующей агиографии) был человеком честолюбивым… чуть ли не маниакально честолюбивым.
[Любой] человек, который думает, что Линкольн сидел и смиренно ждал, когда люди призовут его, имеет весьма ошибочное представление о Линкольне. Он всегда рассчитывал, всегда планировал. Его амбиции были маленьким моторчиком, не знавшим покоя.
Человек вроде меня, который давно принял решение забыть обо всех мирских страстях ради более скромных радостей дома и семьи и принять как следствие этого решения менее яркую общественную жизнь, может только представлять черные тучи, которые собирались над головой того, кто задумывался о том, что
Когда умирает ребенок, то муки родительские могут не знать конца. Когда мы любим и объект нашей любви маленький, слабый, беззащитный, который в нас и только в нас видел защиту; и когда таковая защита по какой-то причине не сработала, какое утешение (какое оправдание, какое извинение) мы можем придумать для себя?
Никакого.
Подобные мысли будут преследовать нас всю жизнь.
Если мы даже убедим себя в необоснованности самообвинений, то следом возникнут новые сомнения, а за ними — другие.
LXXIII
Самобичевание и чувство вины — вот две фурии, которые преследуют дом, где умирает такой ребенок, как Уилли Линкольн; а в данном случае вина была столь велика, что вполне можно было найти, на кого ее возложить.
Многие обвиняли Линкольнов в бессердечии за то, что они устроили прием во время болезни Уилли.
По прошествии времени воспоминания о том торжественном вечере, вероятно, оказались окрашены болью.
Обнаружив, что Уилли становится все хуже, миссис Линкольн решила отменить приглашения, перенести прием на другой день. Мистер Линкольн решил, что приглашения лучше не отменять.
Уилли метался в горячке вечером пятого числа, а его мать одевалась к приему. Каждый новый вдох давался ему со все бо́льшим трудом. Она видела, что его легкие не справляются, и была испугана.
По крайней мере [Линкольн] говорил, что нужно проконсультироваться с доктором, прежде чем предпринимать какие-то шаги. Поэтому пригласили доктора Слоуна. Он объявил, что Уилли становится лучше, и сказал, что имеются все надежды на скорое выздоровление.
Доктор заверил Линкольна в том, что Уилли выздоровеет.
В доме звучала торжественная бравурная музыка в исполнении флотского оркестра, и на горячечный мозг мальчика это действовало, как дразнилка здорового сверстника.
Если прием и не ускорил смерть мальчика, то наверняка усилил его страдания.
В одной грязной вашингтонской газетке, называвшейся «Сплетни и ристалища», появилась карикатура, на которой мистер и миссис Линкольн перекидываются бокалами с шампанским, а маленький мальчик (с крохотными крестиками вместо глаз), перед тем как забраться в разверстую могилу, спрашивает у отца: «Папа, еще бокальчик, прежде чем я уйду?»
Шум, веселье, сумасшедший пьяный смех, маленький мальчик в тяжелой горячке, он чувствует себя совершенно одиноким, он пытается прогнать фигуру в капюшоне у дверей!
«Папа, еще бокальчик, прежде чем я уйду?»
«Папа, еще бокальчик, прежде чем я уйду?»
«Папа, еще бокальчик, прежде чем я уйду?»
Доктор заверил Линкольна, что мальчик поправится.
Линкольн прислушался к словам доктора.
Линкольн не смог переубедить доктора.
Заключив, что нет никакой необходимости перестраховываться, президент решил продолжить прием.
Прием с благословения президента продолжался, а маленький мальчик наверху ужасно страдал.