Джордж Сондерс – Линкольн в бардо (страница 34)

Возмутительное.

Совершенно возмутительное умозаключение.

Я попробовал еще раз, вкладывая в это все свои силы:

Останься, молил я. Не думай, что ему нельзя помочь. Еще как можно. Ты способен дать ему много хорошего. Ты даже можешь быть полезен ему в большей мере сейчас, чем когда-либо в том, предыдущем месте.

Потому что его вечность повисла на ниточке, сэр. Если он останется, то его охватит такой ужас, что вы и представить себе не можете.

Поэтому: помедлите, задержитесь, не спешите уходить, присядьте, устраивайтесь, как дома, отдохните, а устроившись, почувствуйте удовлетворение.

Я вас умоляю.

Я думал, это поможет. Нет. Мне больше не нужно смотреть на это. Когда захочу посмотреть на Уилли, я сделаю это в своем сердце. Как и подобает. Там, где он по-прежнему нетронутый и цельный. Если бы я мог посоветоваться с ним, то он бы одобрил, я знаю; сказал бы мне, что если я уйду и никогда не вернусь, это будет правильно. В нем было столько благородства. Его сердце больше всего ценило великодушие.

Это так хорошо. Маленький мой мальчик. Всегда знал, что правильно. И меня побуждал поступать правильно. Так я и сделаю. Хоть это и тяжело. Все дары преходящи. Я против воли расстаюсь с этим даром. И спасибо тебе за него, Господь. Или мир. Спасибо тому, кто подарил мне его, я смиренно благодарю тебя, и надеюсь, что оценил его по заслугам, и молюсь о том, чтобы и впредь ценить его по заслугам.

Любовь, любовь я знаю, что ты такое.

LXXV

Мы преуспели в том, чтобы отодрать щупальцы на поясе ногтями и острым камнем, который раньше нашли поблизости.

Почти все! — крикнул я мистеру Воллману.

Но было слишком поздно.

Мистер Линкольн закрыл хворь-ларь.

(Мое сердце упало.)

Поднял ларь, понес его к выемке в стене, задвинул туда.

(Все было потеряно.)

И вышел в дверь.

LXXVI

В притихшую теперь толпу.

Которая смиренно расступилась, чтобы пропустить его.

Ушел? — воскликнул мальчик.

Мы уже освободили его. Он оттолкнулся от стены и, сделав несколько нетвердых шагов, опустился на пол.

И щупальца тут же снова принялись опутывать его.

LXXVII

Идем, сказал я мистеру Бевинсу. Мне одному справиться не удалось. Я думаю, мы должны вдвоем попытаться. Остановить его.

Преподобный, сказал мне мистер Бевинс. Вы не присоединитесь к нам? Даже один дополнительный ум может сыграть свою роль.

В особенности, такой мощный ум, как ваш, сказал мистер Воллман.

Много лет назад я присоединился к моим друзьям в осуществлении l’occupation[32] одной расставшейся молодой пары, которая проникала в это место после закрытия. Мы в тот раз заставили эту пару предаться прелюбодейству. И соединиться вновь. Год или около того спустя после примирения молодой муж вернулся на это место в поисках того любовного соединения. Мы в любопытстве снова осуществили l’occupation и выяснили, что причины ссоры, которые расстроили их брак в первый раз, в условиях благотворного климата семейной жизни процветали и множились и недавно привели к самоуничтожению его молодой жены с помощью яда.

Таким образом, нужно сказать, что после того вмешательства у нас осталась кровь на руках.

И тогда я дал обет никогда больше не участвовать в подобных деяниях.

Но моя симпатия к мальчику и моя уверенность в том, что недостаточное внимание к нему и стало причиной его несчастья, заставили меня отказаться от этого обета и присоединиться к моим друзьям.

Мы втроем выбежали из белого каменного дома и понеслись скользко́м со всей скоростью, на какую были способны, быстро сокращая расстояние между нами и мистером Линкольном.

А потом прыгнули.

В президента.

Толпа роилась вокруг нас.

Несколько личностей посмелее, вдохновленные нашим примером, тоже стали входить.

Делая сначала разведывательные пробежки по президенту, или слегка, по касательной, дотрагиваясь до него, или вбегая в него, а потом выбегая, как баклан ныряет в воду, чтобы ухватить рыбу.

Смельчак мистер Кохос, бывший котельный мастер, догнав мистера Линкольна, вбежал в него сзади и остался в нем, в точности, шаг за шагом, повторяя его движения.

Да проще простого! — сказал Кохос, и его голос звучал пронзительно от дерзости такого поступка.

И это придало нам храбрости.

Скоро все это превратилось во всеобщее движение.

Никто не хотел остаться в стороне.

Многие вскакивали друг в друга…

Входили друг в друга…

Образовывали множественные соединения…

Сжимались по необходимости…

Чтобы поместились все.

Вошла и миссис Кроуфорд, ее, как всегда, лапал мистер Лонгстрит.

Вошел пронзенный мистер Бойсе; вошел Энди Торн; вошли мистер Твистингс и мистер Дернинг.

Вошел негритянский контингент, освободившись от лейтенанта Стоуна и его патруля; Стоун и его патруль остались снаружи — их оскорбляла мысль о близости с теми персонами.

Бэроны теперь были внутри; внутри были и мисс Дулитл, мистер Йоганнес, мистер Барк, и Тобин «Барсук» Мюллер.

И многие другие.

Всех и не перечислишь.

Столько проявлений воли, воспоминаний, жалоб, желаний, столько грубой жизненной силы.

Теперь нам пришло в голову (когда Мандерс, высоко держа фонарь, повел президента в рощу), что мы можем обуздать эту мощную силу, заставить ее послужить нашей цели.

То, чего мистер Воллман не мог добиться в одиночку…

Может получиться, если все мы объединим усилия.

И вот, когда свет фонаря исчез в стороне, я попросил, чтобы все, кто находится внутри, призвали мистера Линкольна остановиться.

(Мы сначала остановим его и, если это удастся, попытаемся отправить его назад.)

Все охотно согласились.

Польщенные тем, что к ним обратились хоть с какой-то просьбой, готовые участвовать в любой малости.

Стоп! — подумал я, и все присоединились ко мне, и каждый выражал это побуждение на его или ее собственный манер.

Помедли, остановись, прервись.