Джордж Сондерс – Линкольн в бардо (страница 20)

Попытался «увидеть» лицо его мальчика.

Не смог.

Попытался «услышать» смех мальчика.

Не смог.

Предпринял попытку вспомнить какой-нибудь конкретный случай, имевший отношение к мальчику, в надежде, что это сможет…

В первый раз, когда мы надели на него костюм.

Так думал этот джентльмен.

(Вот это и помогло.)

В первый раз, когда мы надели на него костюм, он посмотрел на брюки, потом на меня, словно говоря: Папа, я ношу взрослые штаны.

Без рубашки, босиком, светлый округлый живот, как у старика. Потом маленькая рубашечка с запонками, застегиваем ее на пуговицы.

До свидания, животик, теперь ты у нас зарубашен.

Зарубашен? Я думаю, нет такого слова, папа.

Я завязал маленький галстук. Повернул его, чтобы осмотреть.

Похоже, мы одели бешеного дикаря, сказал я.

Он оскалился. Волосы его торчали в разные стороны. Щеки раскраснелись. (В прошлый раз он носился по этому магазину и опрокинул стойку с носками.) Портной (соучастник) с большой помпой вынес маленький фрак.

Потом скромная мальчишеская улыбка, когда я надел на него фрак.

Па, скажи, я хорошо выгляжу?

Потом несколько мгновений вообще никаких мыслей, и мы только оглядывались: голые ветки на фоне темно-голубого неба.

Фрачок фрачок фрачок.

Это словечко звучало в наших ушах

Мигнула звезда и зажглась.

Тот же самый на нем и сейчас.

Ха.

Тот же фрачок. Но тот, на ком он…

(Я так хочу, чтобы это не было правдой.)

Сломлен.

Бледный сломленный бедняга.

Вот почему ничего не получится. Какое волшебное слово нужно, чтобы получилось. Кто хранит это слово. Какая Ему польза от того, что Он выключил его. Какая же это ловушка. Как оно вообще действовало. Какая искра его двигала. Величайшая маленькая машинка. Так и сделанная. Получает искру и живет.

Что погасило эту искру? Какой же это грех. Кто осмелился. Уничтожить такое чудо. Отсюда и убийство вне закона. Прости, Господи, что я совершил такой прискорбный…

Тут нас что-то беспокоит…

Мы рассеянно провели рукой по нашему лицу, словно пытаясь прогнать возникшую догадку.

Это усилие оказывается безуспешным…

Догадка осенила нас.

XLVII

Юный Уилли Линкольн упокоился в тот день, когда был опубликован список погибших в победном сражении у Форта Донельсон, событие, которое вызвало в то время большое потрясение среди публики, стоимость победы в человеческих жизнях была на тот день беспрецедентной.

Источник:

Данные о потерях были сообщены президенту, хотя юного Уилли в это время бальзамировали.

Более тысячи солдат с обеих сторон было убито, а ранено в три раза больше. Это было «одно из самых кровавых сражений», сказал молодой солдат юнионистов отцу, настолько сокрушительное для его роты, что, несмотря на победу, он оставался «печальным, одиноким и скорбел». Из восьмидесяти пяти человек в живых остались только семь.

Убитые при Донелсоне, господи Иисусе. Свалены в кучу, как пшеница для молотьбы, один поверх двух, поверх трех. Я потом прошел по полю, и меня охатило тяжелое чувство. Боже мой, думал я, это же моих рук дело.

Источник:

Тысяча убитых. Это было что-то новое. Теперь война началась, похоже, по-настоящему.

Источник:

Мертвые лежали, где упали, в самых невероятных позах, одни сжимали в руках ружья, словно продолжая стрелять, а других смерть застала с патроном в ледяной хватке, с патроном, который они не успели зарядить. На лицах одних было умиротворенное выражение, счастливая улыбка, тогда как на других — дьявольская ненависть. Словно каждое выражение являло собой точное отражение мыслей, что метались в их головах, когда ангел смерти явился к ним. Возможно, этот благородного вида юноша, улыбаясь, глядящий в небеса, с его глянцевыми локонами, напитавшимися его собственной кровью, почувствовал, как молитва матери смирила его боль в последние мгновения, когда молодая жизнь покидала его. Рядом с ним лежал молодой муж, молитва о жене и ребенке застыла на его губах. Молодость и возраст, добродетель и порок — все эти свойства нашли отражение в жутких выражениях их лиц. Перед нами лежали обгоревшие и почерневшие останки людей, сгоревших заживо. Их раны были слишком тяжелы, чтобы они могли уползти, и яростный огонь сожрал их.

Источник:

Я тогда впервые увидел мертвого человека. Потом насмотрелся. Один бедняга окоченел, скрючившись, с открытыми глазами, — разглядывал в ужасе свою рану. Часть его внутренностей вывалилась, образовав на боку под тонкой корочкой льда нечто нечеткое багряно-красного цвета. У меня дома на туалетном столике стояла священная открытка, изображающая святейшее сердце Иисуса Христа, и у этого парня был такой же вид, только его багряно-красный нарост был ниже и больше и сдвинут в сторону, а сам он смотрел с ужасом.

Источник:

И мама, огненный шторм пронесся над замерзшими мертвецами и опалил их. Мы увидели, что один из них еще дергается, и сумели вынести его живым, даже не зная, на чьей он стороне, так он был обожжен, и весь голый, если не считать брючину на одной ноге. Я так и не знаю, что с ним сталось.

Источник:

Двое или трое из нас хватали кого-нибудь и тащили подальше, потому что было холодно и тела совершенно замерзали. В тот день я узнал, что человек может ко всему привыкнуть. Вскоре все это казалось нам уже нормальным, мы даже начали шутить, выдумывали всем им имена в зависимости от того, как они выглядели. Этот — Крючок, этот — Долбанутый, этот — Половинкин.

Мы нашли двух ребят, они держались за руки, лет по четырнадцать-пятнадцать им было на каждого, и они словно решили вместе пройти в эти темные ворота.

Скока ищо народа вы собираитесь отправить на тот свет прежде чем уйдете? Вот тока што наш маленький Нейт стаял на том масту с удачкой а где он теперь? И кто атправил его сюда, в том Извищении что он видел до последней букавки, там видитилисэр, стояла ваше имя «Авраам Линкольн».

Источник:

XLVIII

Но он-то всего один.

И этот груз едва не убивает меня.

Скорбь возросла. В три тысячи раз. Пока. На сегодня. Гора. Мальчиков. Чьих-то мальчиков. Должен жить с этим. Может быть, моего сердца не хватит для этого. Одно дело дергать рычаг и не видеть результатов. Но в этом заключен пример — а он дорогого стоит, — того, чего я достигаю приказами, которые я…

Может быть, моего сердца не хватит для этого.

Что делать. Объявить окончание? Сказать, что жизни тех трех тысяч потрачены зря? Запросить мира? Превратиться в идиота рулевого, который на полном ходу меняет курс, в короля нерешительности, в посмешище на века, бестолкового деревенщину, тощего мистера Поворот Кругом?

Она вышла из-под контроля. Кто ею руководит. Кто ее начал. Чье появление на сцене положило ей начало.

Что я делаю.

Что я делаю здесь.

Теперь все чепуха. Пришли эти плакальщики. Руки вытянуты. Сыновья живы. На лицах вынужденные маски скорби, имеющие целью скрыть всякие признаки счастья, которое… которое продолжается. Они не могли скрыть, как они пока еще радуются своему счастью иметь все еще живых сыновей. До недавнего времени я был одним из них. Прохаживался, посвистывая, по бойне, отводил глаза от крови, мог смеяться, мечтать и надеяться, потому что пока этого еще не случилось со мной.

С нами.

Ловушка. Страшная ловушка. Ее устанавливают в день твоего рождения. Но когда-нибудь наступит последний день. Когда тебе придется покинуть это тело. Плохо. Потом мы приносим сюда ребенка. Условия игры усложняются. Ребенок тоже должен уйти. Все радости должны быть запятнаны этим знанием. Но мы, глупые, на что-то надеемся, мы забываем.

Господи, да что же это? Вся эта ходьба, потуги, улыбки, поклоны, шутки? Это столосидение, рубашкоглажение, галстуковязание, туфлечистение, вояжепланирование, ваннопеснопение?