Джордж Сондерс – Купание в пруду под дождем (страница 66)
– Господи, прости нас грешных! – проговорил он и укрылся с головой.
От его трубочки, лежавшей на столе, сильно пахло табачным перегаром, и Буркин долго не спал и всё никак не мог понять, откуда этот тяжелый запах.
Дождь стучал в окна всю ночь.
Купание в пруду под дождем
Соображения о рассказе «Крыжовник»
В мой начальный аспирантский семестр в Сиракьюс я впервые оказался на читках – у одного из преподавателей, замечательного автора малой прозы Тобайаса Вулффа [70]. Читал он не свои работы, а из Чехова. Начал с рассказа «Человек в футляре», затем прозвучал «Крыжовник», а напоследок – «О любви». (Эти три рассказа иногда объединяют в «Маленькую трилогию» или в «Трилогию о любви»).
В то время о Чехове я знал мало что. То, что успел прочесть, показалось мне, тупице, невыразительным, безголосым и не залихватским – на том этапе моего развития это был смертельный диагноз.
Но в том, как прочитал Чехова Тоби, мы расслышали, до чего Чехов смешной, до чего индивидуальный и яркий, до чего задушевно он общается с публикой. Именно как в той коляске при мотоцикле, о которых уже шла речь: куда б ни катилась история, мы следовали за нею. Через Тоби мы чувствовали юмор Чехова, его нежность и слегка циничное любящее сердце. Казалось, Чехов здесь, рядом с нами в классе: обаятельный человек, которого легко любить, ценящий нас и в своей неброской манере стремящийся увлечь нас.
Трибуна размещалась у больших окон, и, помню, пока Тоби читал, у него за спиной тихо повалил первый снег. Я наконец-то ощутил себя частью литературной общины, общины, в которой состояли все в этом классе, и все прочие писатели, освоившие здешнюю программу, и Реймонд Карвер, недавно преподававший здесь, и Чехов; все мы здесь вместе, в этом священстве малой прозы.
Вот честно, это изменило мою жизнь.
Я тогда маялся всевозможными вопросами начинающего писателя: должно ли написанное быть остроумным или развлекательным? философским или перформативным? просвещающим или веселым? Чехов в исполнении Тоби ответил: да, конечно, всем сразу. Внезапно потенциал прозы как животворной силы в этом мире показался мне беспредельным. Она способна быть всем на свете: действеннейшим методом общения между умами, всесильным инструментом развлечения – в высшем смысле слова. Кажется, что-то во мне все еще колебалось, хватит ли рассказу мощности для моих грандиозных амбиций, для того, чтобы вместить мои (юношеские) идеалы в искусстве, заключавшиеся в том, что искусство должно дотягиваться до всех – до лучшего во всех – и улучшать жизнь.
После чтения Тоби я в силе малой прозы более не сомневался. Отчаянно желал лишь одного: как начать писать прозу лучше.
Я вот к чему все это: «Крыжовник» занимает в моем сердце особое место.
С ходу может показаться, что «Крыжовник» – не тот рассказ, какой способен переменить чью-то жизнь. В нем толком ничего не происходит. Нет никакого масштабного действия, разрешающегося кульминацией, никакого выраженного конфликта. Ничья траектория жизни не меняется необратимо. Никто не умирает, не сражается и не влюбляется. По сути, все сводится вот к чему: двое друзей, попав под ливень во время охоты, прячутся в доме у третьего друга, где один рассказывает историю, которая не трогает слушателей.
«Крыжовник», тезисно:
– Иван Иваныч и Буркин на охоте, шагают по русской равнине.
– Буркин напоминает Ивану Иванычу, что тот обещал рассказать какую-то историю.
– Начинается дождь.
– Они идут к Алехину, их общему другу, обитающему неподалеку.
– Там они застают Алехина и Пелагею, его горничную.
– Все отправляются в купальню.
– Алехин грязнит воду.
– Иван Иваныч наслаждается купанием (чрезмерно, с точки зрения Буркина).
– Когда все возвращаются в дом, Иван Иваныч излагает обещанную историю, в которой:
брат Ивана Иваныча Николай Иваныч, желая деревенской жизни, на всем экономит, чтобы купить имение;
Николай Иваныч женится на вдове ради денег и, по сути, убивает ее своей скаредностью;
Николай Иваныч обретает имение;
Иван Иваныч навещает брата.
– В гостиной Иван Иваныч, изложив эту историю, выступает с речью:
счастливые – преобладающая сила, действующая с (бессловесной) подачи несчастных;
счастливым следует напоминать, что счастливы не все;
видеть теперь счастье Ивану Иванычу мучительно;
он призывает Буркина и Алехина жить не для счастья, а для чего-то большего: «Не уставайте делать добро!»
– В гостиной история Иван Иваныча кажется скукотищей.
– Буркин объявляет, что ему пора спать.
– Все отходят ко сну.
Вот что можно заметить: есть отступление (из-за дождя), начинающееся ближе к концу первой страницы, где Иван Иваныч собирается начать рассказ, и вплоть до начала стр. 4, две страницы спустя, где Иван Иваныч наконец приступает к изложению. Какое там «отступление» – его можно запросто изъять из рассказа. Смотрите, что получится, если вырезать эти страницы:
Иван Иваныч протяжно вздохнул и закурил трубочку, чтобы начать рассказывать: [ВЫРЕЗАЕМ ДВЕ СТРАНИЦЫ.] «Нас два брата, – начал он, – я, Иван Иваныч, и другой – Николай Иваныч, года на два помоложе».
(Стыка вообще не видно.)
Это отступление – из тележки ВПЗ, но из того, что в первом чтении можно и не заметить. Смотрится совершенно естественно. Идет дождь, и, конечно, Ивану Иванычу придется погодить с историей, пока не найдут они укрытия. Мы идем следом, не подозревая, что это отступление, просто стараемся, как и наши герои, найти место посуше.
И все же вот оно: 89-строчное отступление в рассказе из 406 строк, едва ли не четверть от всего рассказа.
Как мы уже говорили, жанр рассказа по определению самой формы требует действенности. Его ограниченная протяженность предполагает, что все в нем зачем-то нужно. Мы по умолчанию считаем, что автор продумал в нем все вплоть до пунктуации.
Пока же давайте просто пометим себе это отступление как структурную единицу этого рассказа (бзик, зоб). Пусть полежит у нас в тележке ВПЗ, а когда доберемся до конца, глянем на него еще раз и спросим: «Ну хорошо, так
Вспомним подход, который мы применили к Тургеневу, полезный для того, чтобы как следует разобраться в том или ином прозаическом произведении, – зададимся вопросом: «В чем сердце этой истории?»
Тут, поскольку изложение отсрочено и потому что весь механизм рассказа словно бы задуман так, чтобы подвести нас к ней, мы улавливаем: байка Ивана Иваныча о брате (стр. 4–10) и есть сердце «Крыжовника» (ее
В сердце этой байки (то есть в сердце сердца рассказа) – страстная речь Ивана Иваныча о природе счастья, и длится эта речь примерно с конца стр. 8 до середины стр. 10.
Речь эта радикальна, она ошарашивает. Вновь и вновь она меня трогает, я всякий раз верю ей. «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда». Верю. И, могу спорить, верил сам Чехов; речь словно бы прямиком из его личных дневников. А поскольку та речь (сердце сердца рассказа) «посвящена» вопросу, потакать ли нашему стремлению к счастью или противиться ему, нам кажется, что и весь рассказ есть размышление на эту тему. Вывод Ивана Ивановича – «счастья нет и не должно его быть» – нависает, если глянуть назад, над всем рассказом.
Внезапно мы чувствуем, что это рассказ о счастье – или же он об этом хочет быть.
Ближе к середине стр. 10 есть эта небольшая неожиданная деталь: зачарованные и увлеченные тем, что рассказал Иван Иваныч, мы обнаруживаем, что Буркин с Алехиным… не зачарованы и не увлечены. Им, оказывается, эта байка «про беднягу-чиновника, который ел крыжовник», скучна. В этой обстановке (в тепле и сытости пить чай под портретами алехинских усопших родственников) «хотелось почему-то говорить и слушать про изящных людей, про женщин». Почему? Потому что «здесь когда-то ходили, сидели, пили чай вот эти самые люди, которые глядели теперь из рам».
Что ж, конечно, Буркину и Алехину услышанное не понравилось. Они сами – пример того, о чем говорил Иван Иваныч: заняты только собственными удовольствиями, все такие буржуазно чистенькие, только что налопались еды, приготовленной чужими руками. Их отклик подтверждает то, что предъявляет Иван Иваныч. Довольные и счастливые попросту не
Все трое отправляются спать (в постели «широкие, прохладные, которые постилала красивая Пелагея»). Иван Иваныч бормочет последние на сегодня удручающие слова («Господи, прости нас грешных!»), натягивает одеяло на голову и, видимо, засыпает.
На том и конец рассказу.
Но дальше еще два абзаца, и первый из них все меняет.
Абзац этот таков: «От его трубочки, лежавшей на столе, сильно пахло табачным перегаром, и Буркин долго не спал и всё никак не мог понять, откуда этот тяжелый запах».
Итак, Иван Иваныч, этот великий мыслитель-морализатор, на чью сторону мы встали, позволил себе беспечность, от которой пострадал его товарищ: Буркину не спится из-за вони. Или, точнее, ему не спится из-за речей Ивана Иваныча, и он, бессонный, замечает вонь.