Джордж Сондерс – Купание в пруду под дождем (страница 63)

Главное, что я хочу сказать о таком способе писать: это весело. Применяя его, я слежу почти исключительно за тем, чтобы поддерживать выбранный голос, – не думаю ни о сюжетных линиях рассказа, ни о том, что там произойдет дальше. Поначалу мне даже бывает не очень внятно, почему человек говорит так, а не иначе. Цель у меня одна: поддерживать высокую энергию этого голоса, чтобы персонаж походил на самого себя, а это означает, как я выяснил, что голос должен все время расширяться. Уловив приблизительные «правила» этого голоса, читатель забеспокоится, если выстроить для него череду предложений, которые (всего лишь) следуют этим правилам. А потому мне приходится постоянно дополнять голос персонажа, чтобы он походил на себя самого. Лучше всего устраивать ему все новые и новые события, события нагнетающие (свежие для него), чтобы он вынужден был отыскивать всё новые регистры своего голоса, чтобы на эти события откликаться. (Если персонаж, говорящий определенным голосом, никогда в жизни не видел лошади, и я ему показываю лошадь, голосу персонажа, чтобы вместить лошадь, придется расшириться.)

В рассказе, о котором речь идет выше («Джон» [68]), я, ежедневно усаживаясь писать, позволял себе, скажем так, подкручивать у себя в голове некий регулятор под названием «Уровень косноязычия». То есть позволял себе быть (еще) более косноязычным, чем обычно, ослабляя саморедактирование-перед-высказыванием, какое мы применяем обычно. Ну то есть играл на слух: «Короче, изображаем серфингиста пополам с корпоративным занудой». Я ставил себе задачу сочинять фразы так, чтоб из-за синтаксиса они получались забавными, но при этом оставались действенными. («И то была последняя соломинка, сломавшая спину моему отказу собственным половым железам».)

А еще я недавно стал замечать одну особенность: корпорации привлекали «типичных» подростков, чтобы собирать их впечатления о том или ином продукте, чтобы действеннее эксплуатировать эту целевую аудиторию («типичных подростков»), и меня поразило, до чего это цинично и вместе с тем разумно – и до чего печально, что какой-нибудь пацан, приглашенный для исследования именно потому, что он совершенно средний, отвечал: «Конечно, запросто!»

О нашей культуре это сообщало нечто интересное.

Итак, происходило по сути вот что: с одной стороны, я шел за голосом, а с другой – я вел голос за собой. Получается финт «курица или яйцо», и объяснить его непросто. Но штука в том, что, создавая голос, оказалось необходимым непрерывно отбиваться от любых представлений о том, какие могут быть «итоги» или «идея» рассказа, – необходимо было следить за тем, чтобы ненароком не «написать стихотворение о случке двух собак».

«Джон» в итоге оказался очень много «о чем» – о корпоративном капитализме, об опасностях материализма, о том, как коммерция корежит язык, о любви, о браке, о верности, – но изначально ни одной такой цели исходно не ставилось. Главным двигателем от начала и до конца были удовольствие и потеха от поиска этого голоса у меня внутри – от того, что я позволил этому голосу учить меня, как его создавать, и наблюдал, как выпаливаю такое вот: «И тут она меня поцеловала поцелуем, который я могу описать только как плавящий», – и в один прекрасный день вижу, как возникло все учреждение, которое тащит этих детей в блаженство, у каждого ребенка в шею вшит чип с записью телевизионной рекламы, снятой за всю историю, и в той рекламе, упорядоченная в соответствии с тамошним ИЛ (Индикатор локации), отчасти и есть причина, почему рассказчик у меня разговаривает именно так.

Весь мир родился из ДНК голоса, запечатленного в той студенческой работе, которому я, слегка меняя его, попытался подражать.

Итак, вывести рассказ из «плоскости, в которой он возник», можно, попробовав не иметь изначального замысла. Для этого нужен метод. Этот метод для меня (и, как мне б хотелось думать, для Гоголя, когда он писал в режиме сказа) – «следовать за голосом». Но методов много. Каждый предполагает, что писатель следует тем путем, который учитывает или развивает авторские энергичные мнения. Энергичное мнение у автора может быть насчет алгоритмов повторяющихся образов (автору они, допустим, нравятся). Энергичное мнение может касаться того, как слова смотрятся на странице. А может, автор – состоявшийся поэт, ведом загадочным принципом звучания, который ему не под силу сформулировать. Автор может быть одержим структурными мелочами. Что угодно. Суть вот в чем: сосредоточив внимание на том, что дарит много удовольствия, о чем есть энергичное мнение, писатель, скорее всего, будет меньше понимать, что именно он делает, и не станет потакать тому самому знанию-наперед, от которого, как мы уже говорили, текст мертвеет, превращается в лекцию или скособоченный спектакль и отталкивает читателя.

Джон, наконец дорвавшись до секса с Кэролин, девушкой, от которой без ума, описывает его так: «И хотя я много раз видел ИЛ 34321 “Медовых Грэмов” [69], где струя молока и струя меда соединяются в реку сладкой вкусняшки, я не знал, что при занятиях любовью один человек может стать как молоко, а второй – как мед, и скоро они уже не вспомнят, кто начинал как молоко, а кто как мед, и станут просто одной жидкостью, комбо “мед / молоко”».

Имел в виду он при этом вот что: «Мне очень понравилось; кажется, я влюбился».

Но чувствует Джон даже больше.

И, чтобы понять, что́ он чувствует, нам нужно, чтобы он рассказал нам об этом своим голосом.

В приведенной фразе я улавливаю его счастье – и я улавливаю его счастье. То есть в этой фразе любовь обрушилась на этого конкретного несуразного человека. Именно так любовь и поступает: она обрушивается на конкретных несуразных людей. Больше любви обрушиваться не на кого.

Любой из нас, кто выходил из дома приятным летним утром, знает: истина такого мгновения куда шире, чем просто «я вышел из дома июньским утром». В этой фразе чего-то не хватает – того самого «я», который вышел из дома. То утро, чтобы показаться настоящим, должно случиться у того или иного определенного ума.

Иначе говоря, голос – это вам не просто украшение; это сущностная составляющая правды. В повести «Нос» мы чувствуем, что рассказчик происходит из мира чинуш и мелких ярыжек, это слышно у него в голосе, и повесть от этого выигрывает; изложенная в такой манере, история обретает дополнительную грань правды и приносит дополнительную радость.

Возможно, именно этого мы, в конце концов, и ищем – во фразе, в истории, в книге: радости (переполненности, восторга, пыла). Признания – в художественной прозе, – что все это слишком громадное, в словах не выразишь, однако смерть начинается в тот миг, когда мы бросаем даже пробовать.

Что возвращает нас к черному ящику.

Если я мыслю себе рассказ как способ представить некоторое сообщение, как поезд, которому нужно прибыть к определенной станции в определенный час, а себя – как нервного машиниста, старающегося добиться такого результата, – это перебор. Меня парализует, и радости от всего этого никакой.

А вот если мыслю себя радушным ярмарочным зазывалой – пытаюсь заманить вас к себе в волшебный черный ящик, устройство которого толком не понимаю даже я сам, – такое мне под силу.

– Что там со мною произойдет? – спрашиваете вы.

– Не могу сказать наверняка, – отвечаю я, – но даю слово: я очень постарался, чтоб получилось волнующе и неизбито.

– Будет ли там радость? – спрашиваете вы.

– Ну, я надеюсь, – говорю. – В смысле, именно к такому чувству сам я стремился, когда это создавал…

Интуитивное построчное внимание к редактуре, о которой мы с вами уже говорили, – вот от чего увеличивается вероятность того, что внутри черного ящика произойдет нечто волнующее и неизбитое – и произойдет оно отчетливо и определенно. А поскольку в любом своем решении я задаю себе вопрос «Радует ли оно меня?», вам радости тоже должно достаться.

Вот так и получается, что черный ящик (возвращаясь к ярмарочным забавам) подобен «американским горкам». Проектировщик «американских горок» сосредоточивается на определенных петлях и спусках. Он чисто технически знает, как в тех точках траектории усилить переживания катающихся. Он не в курсе и не очень-то интересуется оттенками ваших переживаний. Ему на самом деле важно одно: поддать вам жару в тех точках – и чтобы вы вылезли из кабинки в конце пути такие обалдевшие, преображенные и счастливые, что и слов-то найти б не смогли.

Крыжовник

Антон  Павлович Чехов

1898

Крыжовник

Еще с раннего утра всё небо обложили дождевые тучи; было тихо, не жарко и скучно, как бывает в серые пасмурные дни, когда над полем давно уже нависли тучи, ждешь дождя, а его нет. Ветеринарный врач Иван Иваныч и учитель гимназии Буркин уже утомились идти, и поле представлялось им бесконечным. Далеко впереди еле были видны ветряные мельницы села Мироносицкого, справа тянулся и потом исчезал далеко за селом ряд холмов, и оба они знали, что это берег реки, там луга, зеленые ивы, усадьбы, и если стать на один из холмов, то оттуда видно такое же громадное поле, телеграф и поезд, который издали похож на ползущую гусеницу, а в ясную погоду оттуда бывает виден даже город. Теперь, в тихую погоду, когда вся природа казалась кроткой и задумчивой, Иван Иваныч и Буркин были проникнуты любовью к этому полю и оба думали о том, как велика, как прекрасна эта страна.