Джордж Сондерс – Купание в пруду под дождем (страница 30)

И опять-таки: «замечаем» ли мы все это, читая впервые? Я совершенно точно не заметил, когда читал первый раз. Однако теперь, анализируя рассказ, мы замечаем. Эти построения, бесспорно, присутствуют. И, я бы сказал, мы при первом же чтении заметили их «телом» или «глубинной частью читательского ума». Алгоритм мы улавливаем так же, как действует павловское обусловливание. Мы отзываемся, не зная почему. И именно из-за этих откликов чувствуем слияние с автором, словно играем с ним в некую важную сокровенную игру.

Пустовалов умирает. Оленькин новый возлюбленный – Смирнин. Соотнося эти отношения с предыдущими, мы неизъяснимо улавливаем, что Оленька тускнеет. Почему нам так кажется? Взгляните в таблицу 3, особенно в графы «Оттенок их начального романа», «Оттенок их брачных отношений» и «Как он обращается к Оленьке». Эта новая связь – внебрачная, ее возникновение остается за кадром (эдак мутновато, где-то в конце стр. 7 – начале стр. 8), Оленька со Смирниным так и не женятся. Стоит ей выказать ему свою любовь и заговорить ему в тон, Смирнин ее одергивает. Неблагодарный, он ни разу не называет ее «душечкой».

В нашем разговоре о рассказе «На подводе» мы рассуждали об умении Чехова делать широкие заявления, а затем добавлять к ним штрихи усложнения. Здесь, едва мы замечаем, что все очертания в рассказе намекают на то, что Оленька тускнеет, мы производим мелкие мгновенные сверки и прикидываем: так, минуточку, а не тускнела ли она вообще с самого начала? Не шло ли все под уклон с тех самых пор, как не стало Кукина? «Женщину с сомнительной чертой мир покарает: ей суждено неуклонно гаснуть» – не это ли предполагалось заложить в рассказ?

Ответ – нет (пусть и не очевидно). Мне переход от Кукина к Пустовалову видится даже некоторым улучшением. Кукин – первая Оленькина любовь, и вроде бы настоящая, но затем, увидев, до чего здоровы, жадны друг до друга и преданны Оленька с Пустоваловым и сколько они едят, мы задумываемся: «Погодите-ка, может, вот это ее настоящая любовь?» Или: «Может, это другая настоящая любовь?»

И пусть Смирнин с ней резок, он не неправ: он замечает, как замечали и мы, что она ему подражает, и его это немножко выводит из себя. Поэтому их связь можно рассматривать как более здоровую и искреннюю: Оленька наконец-то нашла мужчину, который не покупается на ее преклонение. Ей это, возможно, во благо. Он мог бы научить ее более здоровой любви. (Такое прочтение – натяжка, однако намек на правду в нем есть: такова польза штриховки. Когда мы пытаемся прочесть рассказ под таким углом, рассказ нам в этом не отказывает.)

Возможно, заметим мы и то, что с каждым следующим партнером Оленька горюет все дольше (три месяца по Кукину, более полугода по Пустовалову, несколько лет по Смирнину). Эти утраты ей словно бы все труднее стряхнуть с себя. Почему? Любит ли она всякий раз глубже? Теряет ли с годами стойкость?

И давайте заметим, что задаем эти вопросы (которые, в свою очередь, подталкивают сам рассказ ставить вопросы о природе любви), потому что продолжительность каждой связи обозначена рассказом и потому что Чехов «не забыл» или «утрудился» варьировать этот показатель.

На стр. 8 Смирнин покидает Оленьку, и мы готовимся вступить в четвертый цикл алгоритма «Оленька влюбляется в кого-то и впитывает его мнения и интересы».

Раз каждая предыдущая итерация начиналась с представления нового любовника, его мы и ожидаем. И он появляется – в личности кошечки по кличке Брыска. Влюбится ли она в Брыску и станет ли видеть мир ее глазами? «Мыши самая дрянь. Такие мелкие и прыткие. А птицы? Чудны́е такие. Вечно поют и все прочее». Ну, может быть. Поскольку мы ожидаем возлюбленного, Чехов предлагает нам вероятного кандидата. Поскольку в прошлом годился кто угодно, мы предполагаем, что Оленька полюбит Брыску и на том успокоится. Рассказ подталкивал нас к подобным ожиданиям: до сих пор мы не сталкивались с тем, что Оленька рассматривает, а затем отвергает кого бы то ни было, – кого бы Чехов ни предложил, Оленька любила. Но Чехов спрашивает (он чуток к ценности вопрошания): «Ну хорошо, а что, если она не успокоится на Брыске?» Такая вот повествовательная чувствительность – одно из главных дарований Чехова. То есть он улавливает полноту потенциала поворотной точки, которую воплотил, – потенциала места, где ему придется (предстоит) принять авторское решение. Чехов останавливается и спрашивает: добавит ли больше смысла (не окажется ли «богаче») Оленькина любовь к кошке – к чему вроде бы устремляется история – или Оленькино отвержение кошки? Как говорят оптики, подбирая нам очки: «Так лучше? Или вот так?»

Планку рассказ поднимет выше, и это возможно, если Оленька отвергнет кошку: «Нет, Брыски недостаточно». Это говорит нам, что Оленька все-таки не робот. Рассказ не утверждает: «Оленька полюбит любой предмет и превратится в него же». Нет. «Ей бы такую любовь, которая захватила бы всё ее существо, всю душу, разум, дала бы ей мысли, направление жизни, согрела бы ее стареющую кровь». Кошки не хватит. Мы чувствуем, как рассказ сужается, делается все точнее, а Оленька – все интереснее и понятнее. «Женщине нужен предмет для любви» превращается в «Женщине нужен предмет любви, достойный этой женщины».

И надо отметить, что, опять-таки, эта прелестная эмоциональная градация стала возможной благодаря простому техническому приему: алгоритм исподволь потребовал нового любовника, Чехов «вспомнил» об этом и попытался предложить Оленьке Брыску, но Оленька это скороспелое решение отвергла.

И вот, как и мы сами, она ждет следующего – достойного – возлюбленного.

Это Смирнин.

В начале стр. 10 он возвращается («уже седой и в штатском платье»), с женой и ребенком. Мы, возможно, ожидаем, что они с Оленькой продолжат с того же места, на каком остановились, и что Смирнин окажется для нее и Любовником № 3, и Любовником № 4. Но нет, у Чехова есть замысел получше (и из него возникает еще одна вариация алгоритма): новой любовью Оленьки станет Саша, юный отпрыск Смирнина. (Как и в рассказе «На подводе», отказ от первого по очереди варианта вынуждает историю предложить что-то поинтереснее.) Как и ожидается, стоит Оленьке увлечься Сашей, как она тут же превращается в него («“Островом называется часть суши…” – повторила она») – и вот уж она вновь влюблена и счастлива; возможно, не бывала она счастливее никогда в жизни.

Отчего же не завершить рассказ прямо здесь? На стр. 11 – вот тут:

«…это было ее первое мнение, которое она высказала с уверенностью после стольких лет молчания и пустоты в мыслях».

Это даже мило: ее любовь, всю Оленькину жизнь выражаемая романтически / сексуально, преображается в любовь материнскую – неожиданный и приносящий удовлетворение очередной цикл того же алгоритма. Есть и дополнительный оттенок, с того самого времени как они с Пустоваловым молились о детях: Оленька с самого начала желала материнства. Из чисто романтического чувства она доросла до более возвышенного. Задача решена: Оленька нашла для своей любви подходящий предмет – человека, чьи взгляды она готова пропускать через себя, а потому она счастлива и все хорошо.

Однако, заглядывая вперед, мы обнаруживаем, что нам предстоит прочесть еще три страницы.

Итак: у нас вновь есть возможность поразмыслить о том, как завершаются рассказы. Что позволяет им завершиться? Когда они обходят то место, где могли б завершиться, чего они обязаны добиться далее?

С учетом предельной экономичности этой жанровой формы, что должно произойти на этих последних страницах, чтобы они не показались лишними?

К нашему пополняющемуся списку универсальных законов художественной прозы (Будь конкретен! Чти действенность!) – мы, кстати, обязаны постоянно напоминать себе ему не доверять – можно добавить такой: постоянно нагнетай. К этому рассказ, вообще говоря, и сводится: это система непрерывного нагнетания. Тот или иной кусок в рассказе имеет право на жизнь в той мере, в какой он добавляет ощущения, что нагнетание в рассказе продолжается.

Что считать нагнетанием в этой точке «Душечки»?

Давайте вернемся чуть назад. Что есть нагнетание? Как рассказ создает эту иллюзию нагнетания? (Или, как мог бы спросить автор: «Как нагнетать в этой дурацкой штуковине?») Вариант ответа: отказаться от повторных шагов. Как только история посредством тех или иных глубинных перемен в обстоятельствах персонажа сдвинулась вперед, повторно эту перемену устраивать нельзя. Нельзя и застревать, чтобы развить сложившуюся ситуацию, – по крайней мере, как в этом случае, на целых две страницы.

На стр. 11 мы все еще «в пределах» того же шага: «Оленька нашла новую любовь (мальчика), приняла как свои его взгляды и интересы и наконец вновь счастлива».

Почитаем-ка дальше и посмотрим, что выталкивает нас прочь, к следующему шагу, то есть когда мы ощутим нагнетание.

Ближе к концу той же страницы видим описание обычного утра: Оленька донимает Сашу расспросами о школьных делах, Саша отзывается: «Ах, оставьте, пожалуйста!» Саша идет в гимназию, она «бесшумно» следует за ним. Когда он оборачивается – вероятно, удивленно (поскольку она, ну, бесшумная), – Оленька дает ему «финик или карамельку», а ему «становится совестно, что за ним идет высокая, полная женщина». Мы видим, что Саша ее не любит – едва знает ее. Она всего лишь «тетя».