Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 40)
Приемы аэдов и пришедших им на смену рапсодов
Нам нелегко оценить устные предания, так как они подразумевали способность запоминать длинные стихи, почти полностью утраченную современным человеком. Некоторые в известной степени обладают такой способностью, которая казалась бы невероятной, если бы мы не располагали множеством доказательств.
Гомер?
Бессмысленно спрашивать: «Кто такой Гомер?», если подразумевать: «Что он был за человек? Чем он отличался от других странствующих певцов? Когда и где он жил?» и т. д. Зато вопрос «Был ли Гомер?» весьма уместен, и я считаю, что на него можно ответить утвердительно. В противном случае невозможно объяснить поразительную, пусть и несовершенную, целостность «Илиады». Не важно, как и когда сочинили все части «Илиады»; требовался один верховный певец, который свел все части воедино. Их изначальная последовательность, скорее всего, не слишком отличается от дошедшей до нас версии.
Позже мы еще вернемся к приему устной передачи стихов. Вначале предстоит обсудить более фундаментальный вопрос. Когда была завершена «Илиада»? Троянская война, эпизоды которой составляют историческое ядро поэмы, датируется греческими хронистами по-разному, от 1280 до 1180 г. Неточность размером в столетие не играет существенной роли, ведь между описываемыми событиями и завершением поэмы прошло гораздо больше времени. (Для сравнения: «Песнь о Роланде» (XI – 2) была закончена примерно через 300 лет после событий, вдохновивших на ее создание.) Некоторые элементы «Илиады», например перечень кораблей или обозрение ахейского войска (II, 494–779), относятся к более далекой древности, во всяком случае, отражают условия более ранней, дотроянской, эпохи. Но художественное вплетение этих элементов в общую ткань поэмы не могло произойти намного раньше X или IX в. Если бы пришлось назвать одно столетие, мы бы наверняка не очень ошиблись, назвав IX в. до н. э. Иными словами, датировка довольно хорошо соответствует предыдущим и последующим событиям.
Дальнейшая дискуссия здесь неуместна, тем более что она не будет убедительной, несмотря на конкретику. Позвольте выделить лишь один пункт. В «Илиаде» нет отсылок на письмо (как, кстати, и в «Одиссее»), кроме одной, да и то случайной: pempe de min Lyciēnde, poren d’ho ge sēmata lygra grapsas en pinaci ptyctōi thymophthora polla («В Ликию выслал его и вручил злосоветные знаки, Много на дщице складной начертав их, ему на погибель…»[16]). Я не сомневаюсь, что слова «злосоветные знаки» относятся к какому-то письму, например минойскому, обнаруженному А. Эвансом на Крите. Ликия, кстати, была колонией Крита. В таком случае с помощью гомеровской строки можно доказать, что в те дни уже появилась какая-то письменность. Однако такое доказательство избыточно, так как у нас имеется много реальных примеров такой письменности, пусть и нерасшифрованной. Письменность была известна в Эгейском мире; возможно, она была изобретением критян. Ее использование сводилось к юридическим или магическим записям, перечням и прочим очень коротким техническим текстам. Ни один аэд даже не думал воспользоваться письмом в литературных целях. Это не просто местное, греческое, явление, а явление общее, давно признанное антропологами и специалистами по компаративистике. Между изобретением письменности и ее вхождением в обиход проходит период времени, который иногда растягивался на несколько столетий. В силу традиции, а также защиты законных интересов странствующих певцов героическая поэзия записывалась не в первую, а в последнюю очередь.
Можно не сомневаться в том, что Гомер не умел писать. Скорее всего, он считал письмо редким и в чем-то загадочным способом сообщения, к которому можно прибегать в исключительных случаях, но не имевшим отношения к литературе. Скорее всего, ему и в голову не приходило записывать свои сочинения. Более того, как бы он это сделал? Изобретение письма бесполезно в литературных целях, если не дополняется изобретением писчих материалов. Во времена Гомера не существовало материалов, на которых можно было записать длинные сочинения. Папирус невозможно было достать в Греции до начала XXVI (Сансской) династии, до эпохи Псамметиха I (663–609).
«Илиада» – не только самый ранний памятник европейской литературы, самый ранний памятник сколько-нибудь значительного размера и качества, но и – что в самом деле необъяснимо и поистине чудесно – памятник превосходнейший и огромнейший.
Конечно, размер – не достоинство, но в длинной поэме больше достоинства, чем в ее части. Более того, поразительно встретить на самом пороге европейской литературы не просто несколько маленьких отрывков, при помощи которых более старые поэты пробовали силы, а огромный литературный памятник, ставший результатом усилий, накопленных многими людьми за многие века. Как будто самый ранний дошедший до нас архитектурный памятник оказался таким же большим и сложным, как и один из выдающихся средневековых соборов. «Илиада» по форме и стилю настолько близка к совершенству, что остается образцом до сегодняшнего дня. Мы восхищаемся поэмой не благодаря ее древности, но независимо от нее. Более того, большинство критиков наверняка назовут «Илиаду» лучшей западноевропейской эпической поэмой (возможно, за исключением «Одиссеи»). И этот эпос – позвольте повторить – появляется не ближе к концу греческой цивилизации или тогда, когда эта цивилизация достигла своей наивысшей точки, но в ее начале или даже до ее начала. Гомер в самом деле стал провозвестником греческой цивилизации, европейской цивилизации, западной цивилизации – провозвестником такого огромного масштаба, что он по-прежнему нависает над нами. Разве это не чудо? И разве можно представить себе нечто не так легко объяснимое и более чудесное?
Более того, чудо оказалось не единственным, а если оно и существовало в единственном числе, то недолго. Постепенно складывался и второй эпос, «Одиссея». Можно не сомневаться в том, что «Одиссею» сочинили позже «Илиады» – скорее всего, на столетие или больше. Нам придется принять за аксиому существование автора или редактора этой поэмы, как пришлось принять за аксиому существование такого человека для «Илиады». Более того, обе поэмы по традиции приписывают одному автору, Гомеру. Чтобы примирить традицию с доказательствами, заключенными в самих текстах, я бы предложил называть автора «Илиады» Гомером-1, а автора «Одиссеи» – Гомером-II. Такая уловка не слишком обусловливает различия между ними; мое предложение даже не полностью исключает (слабую) вероятность того, что Гомер-II может быть идентичен Гомеру-I, только в гораздо более старшем возрасте. Мысль о том, что авторы у «Илиады» и «Одиссеи» разные, не нова. Она восходит к эпохе раннего эллинизма, примерно к III в. до н. э., когда поддерживавших такую версию ученых называли hoi chorizontes (разъединителями), хотя в целом их точку зрения принято было отвергать.
При датировке двух эпических поэм неплохо помнить, что такая датировка всегда неточна. В каждой поэме можно найти сюжеты, идеи, определенные фразы или строфы, характерные для разных хронологических страт. Более того, каждая поэма переживала несколько этапов в долгом процессе слияния и стандартизации. Ни одну из них не сочинили за короткое время. Независимо от того, рассматриваем ли мы лексику, грамматику, риторические или просодические характеристики, можно найти много элементов, общих для «Илиады» и «Одиссеи». Более того, выдающиеся качества являются общими для обеих поэм. Простота мысли и манеры выражения сочетается со стремительностью развития сюжета (что резко контрастирует с медлительностью, фантастическим изобилием деталей, многословием и напыщенностью восточных эпосов).
«Илиада» и «Одиссея» значительно различаются по тематике и настроению. «Илиада» повествует о войне, «Одиссея» – о мире, домашней жизни купцов, путешественников и колонистов. Она исполнена любви и магии; она одновременно более насыщена суеверием и нравоучительностью. Художественное единство «Одиссеи» глубже, а ее общий настрой мягче. Это своего рода роман, первый в мировой литературе; более того, у «Одиссеи» имеется нравственная цель. По мнению В. Йегера, «читая „Одиссею“, невозможно не ощущать ее намеренно нравоучительной направленности… хотя многие части поэмы не содержат ее следов. Такое впечатление возникает от всеобщности духовного конфликта в сюжете, который развивается параллельно с внешними событиями в истории Телемаха – что, по сути, и подводит… к подлинной кульминации»[17]. Две эпические поэмы разделяет большой интервал мирной жизни, хотя невозможно сказать наверняка, сколько мог длиться такой интервал. Возможно, речь идет об одном-двух столетиях; с другой стороны, достаточным для объяснения контраста может быть естественное различие между двумя последующими поколениями, где старшее поколение более воинственно, а младшее – более миролюбиво, или, может быть, даже разница между добросердечием старика и горячностью, какую он сам проявлял в юности.