Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 167)
Кроме того, эпикурейцы восстановили против себя представителей других философских школ или сект, главным образом стоиков. Например, астроном Клеомед выражал свое презрение к Эпикуру за то, что тот пользовался простонародным языком, каким разговаривают «шлюхи, женщины, которые поклоняются Церере, нищие и т. д.». Корни гнева Клеомеда были глубоки; его раздражали не столько язык Эпикура, сколько его неприятие астрологии как религии и дружба с простыми людьми.
Ненависть Эпикура к суевериям раздражала всех, от стоиков до предсказателей и демагогов, которые смешивали ее с ненавистью к религии. Это старый трюк, который разыгрывают и в наши дни. Рационалиста обычно обвиняют в попытках совращения юношества и в отречении от богов. Легко было поставить Эпикуру в вину не только его антиклерикализм, но и его гедонизм, о котором бесстыдно злословили. В последнем нет ничего странного. Можно ли ожидать, чтобы тогдашние греки, разочарованные и потерявшие силу духа из-за поражения и страданий, приветствовали этих предшественников квакеров и толстовцев?
Еще ожесточеннее относились к эпикурейству религиозные общины, особенно иудейские. Эпикур считался «смутьяном» и «неверным». Сравнительно просто было выставить его учеников низменными материалистами, любящими удовольствия, лгунами, которые во всем сомневались. И Филон (I – 1), и Иосиф Флавий (I – 2) называют Эпикура безбожником. Слово «эпикурейский» стало в иврите оскорблением и сохранило оскорбительное значение до наших дней.
Все это напрямую касается историка науки, потому что повлияло на судьбу учения атомизма. Учение это, смешанное с философией Эпикура, считали подрывным. Атомизм вытеснили в подполье; его не убили (едва ли можно убить идею!), но атомизм продолжал тайную жизнь и иногда выплывал на поверхность со странными спутниками. Для людей суеверных и бездумных атомизм был просто своего рода сатанинским мятежом, как будто злобные атомисты пытались сокрушить саму их веру. На христианском Западе атомизм был реабилитирован лишь в XVII в., вначале П. Гассенди (1592–1655), а позже Р. Бойлом (1627–1691), а в форме, приемлемой для ученых, был представлен лишь в начале XIX в. Дж. Дальтоном (1766–1844).
Дальнейшие приключения научного атомизма уведут нас слишком далеко от основной темы. Позвольте сделать лишь несколько замечаний. На протяжении почти всего XIX в. атомизм пытался утвердиться на прочной экспериментальной основе, что потребовало огромного количества химических исследований. Когда успех уже замаячил впереди, ряд ученых и философов, которые стремились глубже постичь суть, отвергли атомизм как своего рода иллюзию. Антиатомистические взгляды высказывали, например, Э. Мах (1838–1916), П. Дюгем (1861–1916) и даже такой химик-практик, как В.Ф. Оствальд (1853–1932). Они вели арьергардные бои в то время, когда атомизм перестал быть гипотезой, когда атомы стало возможно пересчитать и взвесить, однако они перестали быть атомами в буквальном смысле слова, поскольку было установлено, что они все же состоят из еще более мелких частиц.
Возвращаясь к Эпикуру, следует повторить, что отрицание атомизма Оствальдом и другими было, безусловно, более научным, чем его собственное слепое принятие этой теории. Открытие, точнее, новое открытие атомизма Эпикуром
Лучший способ закончить эту главу – дать представление о личности Эпикура. Хорошо, что у нас есть такая возможность, особенно если вспомнить, что нам не известно практически ничего о личностях большинства великих ученых Античности. Многие из них остаются абстракциями, в то время как Эпикур живой.
Приятно наблюдать за тем, как он прогуливается с учениками в саду Мелиты, беседует и спорит с ними. Он находил время и на длительную переписку, но, очевидно, не писал лекций. Эпикур был не лектором, а гениальным учителем, который заботился о своих учениках. Он основал не просто школу, а братство. Вокруг него собирались не только мужчины, но и женщины, и дети. Вот письмо от него к одному из детей: «Мы прибыли в Лампсак целыми и невредимыми, Пифокл, Гермарх, Ктесипп и я, и там мы нашли Фемисту и других наших друзей в добром здравии. Надеюсь, и ты, и твоя мама тоже здоровы, и ты всегда слушаешься папу и Матро, как раньше. Позволь тебе сказать: я и все остальные так тебя любим, потому что ты всегда послушен»[181].
Этот документ уникален для античной литературы. Другие его письма также дышат добротой по отношению к родителям, братьям, ученикам и даже к рабам. Эпикур был отнюдь не дьяволом и не развратником, каким выставляли его враги, а простым и дружелюбным человеком, который любил жизнь и людей. Он вел умеренную жизнь, но он испытывал потребность время от времени устраивать пиры, дабы нарушать рутину дней и подчеркивать их последовательность. Двадцатый день каждого месяца отводился для пира; после смерти Эпикура этот день посвятили его памяти и памяти Метродора. К сожалению, мы не знаем, как вступали в эпикурейское братство. Должно быть, возможность быть допущенным в сад и беседовать с братьями и сестрами появлялась после благословения – простого благословения, без лишнего пустословия. Только любовь и разум.
Единственной неприятной чертой характера Эпикура (которая чрезвычайно меня возмущает) можно считать его весьма неблагодарное суждение о своих учителях и других философах. Своего собственного учителя Навсифана он называл медузой. По отношению к другим он также употреблял клички. Так, Гераклита он называл растяпой, Демокрита – абракадаброй, Аристотеля – развратником. О Левкиппе он вовсе отказывался разговаривать. Большой оригинал может отрицать своих учителей, потому что он даже не понимает, сколь многим им обязан. А может быть, в своем рвении он забывает о них. И даже если он искренен, такое непризнание других свидетельствует о невежливости. Последнее очень озадачивает меня в Эпикуре, ибо неуважение к другим и умаление их величия почти всегда служит признаком посредственности. Однако Эпикур был великим человеком. Как мог он быть настолько слепым к величию своих предшественников и к заслугам своих учителей?
Подобно тому как о жизни Эпикура мы знаем много больше, чем о жизни других греческих философов, нам также лучше известно об обстоятельствах его смерти. Конечно, мы довольно хорошо осведомлены об обстоятельствах смерти Сократа, потому что его смерть была публичной смертной казнью. В то же время о других философах, которые умерли своей смертью, нам известно гораздо меньше. Определенные сведения о последней болезни и смерти Эпикура дает Диоген Лаэртский: «Умер он на втором году 127-й олимпиады, при архонте Пифарате, от роду семидесяти двух лет; школу от него принял митиленянин Гермарх, сын Агеморта. Смерть его случилась от камня в почках, а болел он перед тем четырнадцать дней (говорит в своих письмах этот самый Гермарх). Гермипп рассказывает, что он лег в медную ванну с горячей водой, попросил неразбавленного вина, выпил, пожелал друзьям не забывать его учений и так скончался»[182].
В самом конце жизни Эпикур написал письмо своему другу Идоменею, где содержатся еще один рассказ о его болезни и последнее, незабываемое свидетельство его доброты: «Писал я это тебе в блаженный мой и последний мой день. Боли мои от поноса и от мочеиспускания уже так велики, что больше стать не могут; но во всем им противостоит душевная моя радость при воспоминании о беседах, которые были между нами. И по тому, как с малых лет относился ты ко мне и к философии, подобает тебе принять на себя заботу и о Метродоровых детях»[183].
Стоицизм (Стоя)
Рождение стоицизма невозможно датировать точно, потому что мы не знаем, когда родился основатель учения Зенон. Если он родился в 336 г. до н. э., значит, стоицизм едва ли мог быть плодом IV в. или возник в самые последние его годы. Однако считается, что Зенон родился в 348 или даже 356 г. Значит, Зенон должен быть старшим современником Эпикура. Есть еще одна, более фундаментальная причина, почему стоицизм следует рассматривать в этой главе: когда бы он ни созрел, он был плодом эпохи Александра.
Зенон, сын Мназея, родился в Китионе. Утверждалось, что он был финикийцем, что вполне возможно, потому что Китион издавна был финикийским поселением на Кипре, возможно старейшим на острове. Зенон почти наверняка испытал на себе финикийские влияния. В возрасте 22 или 30 лет Зенон приехал в Афины, и его учеба в Афинах продолжалась свыше 20 лет, предположительно до того, как он основал свою школу. Он пробыл главой этой школы 58 лет и умер, по разным версиям, в возрасте 98 или 72 лет.
Обстоятельства его приезда в Афины заслуживают упоминания. Вот что пишет Диоген Лаэртский: «Он плыл из Финикии в Пирей с грузом пурпура и потерпел кораблекрушение. Добравшись до Афин, – а было ему уже тридцать лет – он пришел в книжную лавку и, читая там II книгу Ксенофонтовых „Воспоминаний о Сократе“, пришел в такой восторг, что спросил, где можно найти подобных людей? В это самое время мимо лавки проходил Кратет; продавец показал на него и сказал: „Вот за ним и ступай!“ С тех пор он и стал учеником Кратета. Но при всей своей приверженности к философии он был слишком скромен для кинического бесстыдства. Поэтому Кратет, чтобы исцелить его от такого недостатка, дал ему однажды нести через Керамик горшок чечевичной похлебки; а увидев, что Зенон смущается и старается держать ее незаметно, разбил горшок у него в руках своим посохом, похлебка потекла у Зенона по ногам, он бросился бежать, а Кратет крикнул: „Что ж ты бежишь, финикийчик? Ведь ничего страшного с тобой не случилось!“»[184]