Джордж Сартон – История античной науки. Открытия великих ученых и мыслителей древности (страница 119)

Пропавший остров Атлантида, который находился где-то западнее Гибралтара, породил многочисленные домыслы, странно иррационального свойства. Например, когда лучше изучили гипсометрию Атлантического океана и геологи начали формулировать гипотезу об утерянных островах и континентах на прочной основе наблюдений, высказывалось предположение, будто Платон предвидел их открытия! Многие геологи напрасно тратили время, пытаясь оправдать фантазии Платона.

Такие аберрации довел до предела польский мыслитель В. Лютославский в своей замечательной книге «О происхождении и развитии логики Платона». Лютославский отыскал в сочинениях Платона мысли о сперматозоидах и химическом составе воды: трех атомов, двух одного газа и одного атома другого («одного тела огня и двух воздушных тел»). Можно ли удержаться от смеха? Подобные предположения показывают, до каких пределов способен дойти культ Платона. Если бы Платон мог предварить открытия Левенгука и Лавуазье без соответствующих инструментов, он был бы не ученым, а магом или кудесником. Лютославский напоминает мне энтузиастов, которые находят предвосхищения научных открытий в Библии или Коране. Во всяком случае, в их попытках больше логики, ибо, если эти священные книги напрямую инспирированы Богом – что ж, Богу известно будущее. Думать то же самое о Платоне, не признавая его божественности, нельзя, не впадая в фундаментальные противоречия.

Если наш современник, образованный философ вроде Лютославского, способен усмотреть в «Тимее» такие открытия, не стоит удивляться фантастическим толкованиям античных и средневековых ученых. Благодаря непомерной славе божественного Платона, его «Тимея» воспринимали не как поэтический вымысел, но как своего рода космологическую проповедь. Многих привлекала сама неясность «Тимея», которая отчасти наверняка была намеренной, но в целом возникла из-за путаницы в мыслях самого Платона. Такую туманность часто называют пророческой, а люди малоумные считают ее доказательством божественности. Философ-скептик и поэт Тимон из Флиунта пустил в обращение новый глагол, timaiog-raphein, обозначавший «писать в пророческом стиле „Тимея“, пророчествовать». Юлиан Отступник (IV – 2) противопоставлял «Тимея» Книге Бытия, а Прокл (V – 2), один из последних сколархов Академии, говорил о своем желании уничтожить все книги, кроме «Тимея» и «Халдейских оракулов».

И в более позднее время влияние «Тимея» было огромным и по существу вредным. Большая часть «Тимея» была переведена на латынь Халкидием (IV – 1), и на протяжении восьми с лишним веков этот перевод оставался единственным текстом Платона, известным латинскому Западу. Однако до западных стран дошла слава Платона, поэтому «Тимей» на латыни стал своего рода евангелием от Платона, которое многие ученые охотно интерпретировали буквально. Искажения научной мысли в «Тимее» ошибочно принимали за научную истину. Я не могу назвать ни одной другой книги, чье влияние оказалось бы более вредным, кроме разве что «Откровения Иоанна Богослова». Однако «Апокалипсис» воспринимают как религиозное произведение, «Тимея» же – как научное. Ошибки и суеверия всего опаснее, когда их подают под научным соусом.

Платоническая любовь

В «Законах» читаем, что «у людей все зависит от тройной нужды и вожделения. Когда все это идет правильно, рождается добродетель, когда же неправильно – происходит противоположное»[115]. Эти три вожделения – голод и жажда, которые начинаются при рождении, и сексуальное вожделение, которое возникает позже. В «Тимее» Платон утверждает, что, «поскольку же природа человеческая двойственна, лучшим будет тот род, который некогда получит наименование мужей»[116]. В конце той же книги он приводит фантастическую теорию пола. Его эмбриология появляется в своего рода приложении, и сам секс – своего рода запоздалая мысль творения – повреждающий фактор: «Вот почему природа срамных частей мужа строптива и своевольна, словно зверь, неподвластный рассудку, и под стрекалом непереносимого вожделения способна на все. Подобным же образом и у женщин та их часть, что именуется маткой, или утробой, есть не что иное, как поселившийся внутри них зверь, исполненный детородного вожделения. Когда зверь этот в поре, а ему долго нет случая зачать, он приходит в бешенство, рыщет по всему телу, стесняет дыхательные пути и не дает женщине вздохнуть, доводя ее до последней крайности и до всевозможных недугов, пока, наконец, женское вожделение и мужской эрос не сведут чету вместе и не снимут как бы урожай с деревьев, чтобы засеять пашню утробы посевом живых существ…»[117]

В другой части той же книги, ссылаясь на сексуальные вожделения, он говорит: «…если души будут над этими страстями властвовать, их жизнь будет справедлива, если же окажутся в их власти, то несправедлива. Тот, кто проживет отмеренный ему срок должным образом, возвратится в обитель соименной ему звезды и будет вести блаженную, обычную для него жизнь, а тот, кто этого не сумеет, во втором рождении сменит свою природу на женскую. Если же он и тогда не перестанет творить зло, ему придется каждый раз перерождаться в такую животную природу, которая будет соответствовать его порочному складу, и конец его мучениям наступит лишь тогда, когда он, решившись последовать вращению тождества и подобия в себе самом, победит рассудком многообразную, имеющую присоединиться к его природе смуту огня и воды, воздуха и земли, одолеет их неразумное буйство и снова придет к идее прежнего и лучшего состояния»[118].

В речи Диотимы в «Пире» объясняется, что сексуальное вожделение – низшая форма нашей страсти к бессмертию. Платон сознавал необходимость брака и деторождения. В идеальном государстве сексуальные отношения лучших людей должны быть ограничены определенными торжественными случаями; они регулируются в соответствии с демографическими потребностями. Платон, кажется, не понимал, что любовь в браке включает в себя интимные отношения между двумя людьми, требует доброты и благоденствия от обоих супругов, и, если семейная жизнь протекает счастливо, она приносит большое удовлетворение. Он считал, что браки должны быть короткими – вроде случки у скота. Ему, похоже, и в голову не приходило, что брак – не просто вопрос сексуального удобства и евгеники, но и отношения между людьми, союз двух сердец, что для развития богатства личности и гармонии в союзе нужны долгие браки, чем дольше, тем лучше; и что счастливые и долгие союзы – величайшее благословение в жизни.

Как вышло, что идеалист Платон не задумывался о подобных вещах? Причина в том, что всякий раз, как он идеализировал сексуальные желания – а он делал это часто, всякий раз, как думал о борьбе между духом и плотью, всякий раз, как принимал романтический взгляд на любовь, – фоном служили не гетеро-, а гомосексуальные отношения. Выражение «платоническая любовь» имеет для нас двойной смысл; первый – побуждение к союзу с красотой и созерцательностью идеала (выраженными Диотимой), второй – духовная дружба без сексуального влечения. Когда мы думаем о платонической любви во втором значении, мы представляем себе духовную дружбу мужчины и женщины. Платон же думал о духовной дружбе мужчины и мальчика. Платоническая любовь для него была сублимацией педерастии; настоящую любовь он называет в «Пире» «правильной любовью к мальчикам» (to orthos paiderastein)[119].

Платон не обязательно был педерастом в физическом смысле, но он почти наверняка был гомосексуалом. Он ни разу не был женат, и, хотя иногда говорит о сексуальных отношениях между мужчинами и женщинами, его рассуждения бесстрастны; нежные чувства он приберегал для гомосексуальных отношений. Платона можно назвать женоненавистником. Это много раз подтверждается в его сочинениях. Сравните, например, мягкий рассказ Ксенофонта о Ксантиппе в «Меморабилиях» с жестоким описанием Платона в «Федоне». Ксенофонт рассуждает, как отец семейства. Платон описывает ту же сцену, как типичный женоненавистник:

«Увидев нас, Ксантиппа заголосила, запричитала, по женской привычке, и промолвила так:

– Ох, Сократ, нынче в последний раз беседуешь ты с друзьями, а друзья – с тобою.

Тогда Сократ взглянул на Критона и сказал:

– Критон, пусть кто-нибудь уведет ее домой.

И люди Критона повели ее, а она кричала и била себя в грудь».

В описании Платона Сократ обращается с женой крайне грубо и жестоко. Можно ли представить, что Платон, который часто проявлял мягкость и милосердие, готов был пожертвовать женщинами и святостью брака, как он поступил в «Государстве»? Однако гомосексуалу было сравнительно просто принять обобществление женщин и детей.

Надо отдать Платону должное, в его последнем сочинении, «Законы», педерастия осуждается. В его защиту можно также сказать, что практика педерастии была широко распространена в Афинах и еще шире – в странах, которыми он так восхищался, на Крите и в Спарте. По его словам, миф о Зевсе и Ганимеде, ставший божественным примером педерастии, придумали на Крите. Вероятно, педерастия в Афинах была больше распространена среди аристократов, праздных и искушенных богачей, чем среди простолюдинов. Во всяком случае, гетеросексуальность должна была быть правилом, а не исключением, иначе народ перестал бы существовать. Греки почитали брак и любили детей, как и мы, а может быть, даже больше. Потомки мужского пола нужны были, чтобы вести домашнее хозяйство и исполнять религиозные обряды после смерти отца. Сама атмосфера сочинений Платона гомосексуальна, чего нельзя сказать о других греческих авторах того времени, таких как Ксенофонт. Можно предположить, что средний обычный мужчина в Греции, как и в наши дни, склонен был любить женщин и производить на свет детей.